Он скучал по тем заливистым сумеркам, которые будто искупали в синих чернилах, когда на растрепанной кровати с красным покрывалом, в суматохе подушек, она улыбалась ему лучезарно, словно звездочка с неба. Мягкие волосы, тонкие плечи, жгучий румянец щек. Колдовская сила была в этой комнате, когда Юля заходила в нее – все преображалось, и серьезные, тяжелые шторы, бордовой волной заслонившие окно, становились домашними и уютными. Старое трюмо с тройным ореолом зеркал, тонкий ковер с изображенной на нем веселящейся собакой, догоняющей конопатого зайца, книжный шкаф, полный разномастных томов, письменный стол с притаившимся компьютером – все эти предметы наполнялись смыслом, будто умнели на глазах. Даже воздух становился яснее, хотя, конечно, это была иллюзия – счастливая, влюбленная. Когда Юля уходила, это ощущение ясности держалось немного, а потом исчезало кусочек за кусочком, словно с барельефа, выполненного рукою мастера, медленно опадали куски краски, и скоро на месте шедевра оставалось пыльное пятно, когда-то восхищавшее глаз. Павел ловил себя на том, что когда он не видит Юлю, словно забывает черты ее лица – были у него ужасные мгновения, когда он пытался изо всех сил и не мог вспомнить ни очертаний ее губ, ни цвета глаз, ни улыбки, и ему становилось страшно. Как он мог позабыть лицо любимой за несколько часов? Но наваждение проходило, любимый образ появлялся вновь, и на душе становилось спокойно, будто Юля возвратилась после долгой разлуки, и тогда он покупал коробку конфет и ехал к ней на работу – и во время перерыва в репетиции они ели шоколад с кунжутом в тесной гримерке, наполненной костюмами. А потом она выходила на сцену, и режиссер, тщедушный очкарик, кричал и подгонял, а Павел уезжал на работу, и под одиноким взглядом монитора жемчужным рядом рассыпались компьютерные клавиши, и буквы сами текли из-под пальцев, замирая на знаках препинания.
А теперь работа не клеилась, он взял статью на дом и пытал собственный ум, как попавшего в плен солдата, заставляя говорить неуступчивое вдохновение, переносил ноутбук то в спальню, то на балкон, и нигде не находил золотой жилы фантазии. Вспоминалось их свидание в баре «Субъект», который славился как одно из лучших заведений города. Здесь собиралась исключительно солидная публика – вальяжные депутаты, быстроглазые предприниматели, толстощекие адвокаты, а иногда, в приступах щедрости, сюда добиралась и интеллигенция – несколько местных актеров как-то праздновали здесь именины спектакля, но никто их не узнал, и визит прошел незамеченным. Стены отделаны красным деревом, лакированные перила, строгие коричневые столики с позолотой пепельниц, официанты в белых рубашках, легкий аромат коньяка. Приятные черно-белые картины, на которых изящными штрихами, черным карандашом, силуэты людей и животных – вот пожилой господин со скрюченным носом, а вот леопард с бисером пятен на спине. Полутемный зал, в котором можно уединиться, не уединяясь – просто сев подальше от ламп. А если подняться по лестнице на второй ярус, глянешь вниз – а там, в каком-то чужом, незнакомом мире, торопятся люди, сбивая каблуки, а здесь было некуда спешить.
В тот осенний день они впервые пришли в этот бар. Сели за столик, и розовые скатерти на столах, переплетенные ветви экзотических деревьев, замерших в своих кадках, проворный официант, мигом принявший заказ, медлительный повар, готовивший целую вечность, первый тост, звякнувшие бокалы, улыбка Юли, вино. Теперь, когда минуло уже столько разного, этот вечер сливается в какое-то единое чудо, законченное и совершенное. Его уже не изменить – все те же звуки, те же мысли будут наполнять этот свершившийся вечер, даже если он вспомнит его через половину века, на самом закате, в предсмертных сумерках… А ведь правда – что он будет вспоминать, когда придет его час? Уж точно не эти заковыристые строчки, над которыми сейчас ломает голову. И не этот день, потраченный на работу… Вспомнится что-нибудь живое и легкое. Например, те яркие мгновения, когда он впервые поцеловал ее на лавочке, в темноте набережной, под гул ночных клубов. Она еще тогда отодвинулась, обидевшись на какую-то его фразу. И он отодвинулся вслед за ней – на другой конец. И так они двигались друг от друга, пока не дошли до края. И после этого оставался только один путь – сближение. Они встретились на середине лавочки. И теперь это мгновение представилось так упоительно, что Павел снова видел все, что видел тогда, чувствовал все запахи, слышал все звуки. И теплый ветер, овевающий их, и цветущую смородину, и жесткую лавочку, и мягкие губы Юли – память все сохранила до мельчайших деталей, словно зная все наперед, словно предчувствуя разлуку.
