Когда они вышли на террасу набережной, казалось, прояснился воздух и дышать стало легче. Здесь все было гораздо медленнее. Гуляли пары. Носились на роликах дети. На лавочках чинно сидели стильные люди с бутылками пива. Целые семейства, с маленькими детьми, пухлыми мамашами и пузатыми папами, бродили возле фонтана. Все приходило в норму, мир успокаивался. Павел предложил:
– Давай в «Фарфор»?
Юля засмеялась:
– О’кей. Только там мест не будет.
– Уверена? Тогда в «Коты и кошечки»?
– Да это же совсем столовка советская! Ты представляешь, я там однажды таракана видела!
– Ну а куда тогда?
Она как-то передернула плечами – опять показалось, что ей холодно, и Павел чуть не обнял ее, но удержался.
– Давай просто погуляем, – наконец сказала она.
И они пошли по темным извилистым аллейкам, полным лавочек, с редкими фонарями, которые светили так добродушно, словно стесняясь. Они попадались изредка, эти фонари, и только на главной аллее, а во всех ее ответвлениях, в переходах, в закутках царил сказочный полумрак. И там, в этих закутках, стояли волшебные уединенные лавочки. Но как много их ни было, все равно в эти теплые весенние вечера они были все заняты, и приходилось долго бродить, отыскивая свободную, и как радостно бывало, когда находили ее!
Вот и Павел с Юлей прошли по всей этой длинной, нескончаемой аллее, а свободных лавочек не было. Они свернули в боковую аллею, миновали ее и вышли к бетонному парапету, за которым начинался зеленый склон – и все ниже, ниже уходил он к речному вокзалу, который мерцал разноцветьем огней – переливаясь. Где-то далеко слева, почти не видный, шумел концерт, и музыка его сливалась в единый неумолчный гул с музыкой ночных клубов, которые тоже гремели – будто стремясь перекричать его. Но здесь, в полутьме, все это было так приглушенно, словно дальний пейзаж, второй план на картине художника – просто оформление, декорация, не более. Здесь было тихо и необычно. И, словно зазывая и маня, как мираж в пустыне, невероятные и долгожданные, стояли пустые лавочки.
Они присели на одну из них, крайнюю – за ней начиналась полоса дерна и скрипели старые ивы, за ней словно начиналась природа, и Юля выбрала именно ее – самую дальнюю. Полутьма была словно влажное, теплое полотенце. Из света были только отблески огней ночных клубов, и Юля сидела в этом мерцании, в этих пересветах – чарующая, загадочная женщина, и Павел чувствовал, что теряет способность и мыслить, и сопротивляться, и рассуждать. Казалось, он подчинился ей, и стоит ей сказать слово, приказать – и он ринется сразу, без раздумий. Но она молчала, и в этих сказочных отблесках молчание тоже играло красками – невообразимыми. Они встали с лавочки, когда белые облака, словно разорванная простыня, неслись от ветра над головой, и сумрачный мир на другой стороне стал медленно яснеть, у самого края, тихим розовым светом.
Павел ясно уловил этот холод одиночества, который продирал насквозь в те дни, когда Юля уезжала в командировку, а он бродил по городу, как по сумасшедшему дому, заглядывая в палаты, полные жизнерадостных безумцев, и они попадались ему везде – и в нарядных кафе, и в набитом до отказа троллейбусе, и в маетной суете магазинов. В эти серые дни, когда небо было, словно застывшая река, все белесо-сливочное, Павел снова шел на набережную. И там, в резких сумерках, находились какие-нибудь случайные детали, мимолетные видения – девочка, отбежавшая от коляски, в которой мама везла братишку, остановилась, заглянула в глаза и засунула палец в рот. Промелькнувшая седина пенсионера, торопившегося, сбивавшегося с шага. Полная женщина в синем пальто нехотя, досадуя на кого-то, бредет в кафе. Это были даже не встречи – обрывки взглядов, путаница слов. «Ой, фотография Дженифер Энистон на рекламе модельного агентства… Интересно, а они получили у нее авторские права?» – шутила девушка, разглядывая на столбе объявления. А когда Павел уже ушел с набережной, в центре города, возле моста, молодой мужик шел с дочкой в аптеку. Девчонка сидела у него на плечах и улыбалась, вцепившись пальцами в отцову куртку, а мужик говорил по сотовому телефону и аккуратно, с выучкой, с техникой, обходя лужи и урны, вел перед собою футбольный мяч.
Все было обыкновенно, и в вороватой тусклости подъездов дни проходили нерешенные, как уравнения, математически правильные и логичные. Работа – дом – работа. Каждый день по часам, по ритмам – в сутолоке троллейбусов, в перезвоне трамваев, в гладких гудках машин. Павел писал Юле СМС, а она отвечала ему: «Все нормально. Еще на один день ближе к тебе, любимый. Ненавижу разлуку! Еще только два дня прошло, а я уже вяну, исчезаю. Тяжко без тебя. Надо мной все утро прикалывались коллеги, а теперь второй час подряд угнетает тупизм нашего худрука! Как же она меня достает! Зато уикенд будет ничего, я же приеду домой! Может, в кино попытаемся сходить? Главное, чтобы ты был рядом. А то так стало тоскливо! А спать-то как хочется… Короче, одним словом – командировка… а ты как?»
