И ночи стелились над городом, лунный свет точился на землю, как сквозь незакрытые ставни, зыбко пробегал ветер, осеняя прохладным духом шелестящей через дорогу лесопосадки. Павел сидел на балконе, закинув на парапет ноги, и чутко слышащая мгла мигала фонарями, а в самую полночь кто-то выбивал ковры, и звук стоял над балконами плотным облаком. Словно пыль заволокла воздух, и когда прекратили – неожиданная, осипшая тишина ночи, вязкая и влажная. И она поползла, словно черные щупальца, по квартирам, по балконам, путаясь в мокрой одежде, по подъездам с перебитыми лампочками, по залитому лунными лужами асфальту. И во всей этой теплой июньской ночи, когда парит от земли после дождя, чувствовалась – не угадывалась, а именно чувствовалась, совсем мимолетно – тайна, поэзия, грация совсем еще молодого лета, в котором хранились и прелесть, и аромат, и ясность минувшего мая – так в молодом человеке, уже совсем взрослом, нет-нет да и проглядывает подросток – едва уловимыми, летучими, живыми чертами. «Что такое работа? – думал Павел, – бренный способ поддерживать в человеке жизненные силы. Без нее иссохнет человек, кровь по венам бежать не будет. Деньги! Вот он, ключ». И возникали космические прожекты – вырвать премию на зубастом фестивале, на котором все трижды куплено, или уехать за границу в темень незнакомого языка, или уговориться на предвыборную работу – какие только нелепости ему не лезли в голову, пока он шагал по прокуренным тротуарам, где ступить было некуда от окурков. Повадился гулять по ночам, и однажды его остановил посередине проспекта молодой мужчина с разбитной, будто приклеенной улыбкой, показал липкое удостоверение, поинтересовался, чего это парень бродит середь ночи по пустынным проспектам – Павел скомканно объяснил, что вышел покурить…
– Ну-ну, – будто одобрил эфэсбэшник и двинул дальше, к полосатой «пятерке», в которой сидел почти заслоненный упавшей тенью толстомордый усач с тяжким спудом бровей и недовольным ртом.
Прозябая одиночеством, Павел все хотел посвятить Юле какое-нибудь возвышенное, пронзительное стихотворение, но – не получалось. То ли не хватало слов, чтобы это обжигающее выразить на бумаге, то казалось, что ни одно слово ее не достойно. Даже фотографии не могли выразить того волшебного, что было в ней, а поэту – куда ему! Несколько раз Павел честно садился за стол и перебивал, перетачивал свои старые заготовки, пытаясь подобрать, как сказочный ключ, нужную комбинацию, и отворятся золотые двери, и польется, словно пение соловья, стихотворение… Но все было глухо, и его метания и мольбы за письменным столом заканчивались бумажной рухлядью, бессмысленными буквами, пустотой строчек. Как жестока бывает муза! Ей порой не хватает сострадания.
