Выслушав меня и рассмотрев шестерню лебедки, Хесус привёл на борт одного мулата, которого уважительно называл мастером. Этот мастер (как потом оказалось, высококлассный слесарь) сказал, что сможет отремонтировать шестерню. На место двух выкрошившихся зубьев он поставит изготовленный вручную стальной сегмент, который будет держаться в зазорах, плюс болты. Узнав число оборотов этой шестерни (они были невысоки), он сказал, что гарантирует работу после ремонта в течение года. «Сколько это будет стоить?» — «150 американских долларов и сто килограммов рыбы». Я был несказанно рад и немедленно согласился. Даже не дожидаясь получения «добро» от судовладельца, механики отвезли шестерню в мастерскую, и «сеньор Роберто», как его называли местные жители, через четыре дня филигранной работы вернул нам шестерню с двумя новыми зубьями. Стармех тщательно осмотрел крепление этого сегмента на ободе шестерни и удовлетворенно хмыкнул: «Должно держать». После часового испытания без нагрузки и с нагрузкой чугунная деталь была принята. Вечером мы отвезли мастеру (а он действительно заслуживал титула «мастер») четыре короба рыбы и деньги и к обоюдному удовольствию пожали друг другу руки. С этой шестернёй КТ «Креветка» работала два рейса, и только позже в Клайпеде была изготовлена и установлена новая.
После выхода из Санта-Исабель мы опять приступили к интенсивному промыслу креветки. Работа была не такая уж тяжёлая, т. к. в дневное время мы обычно стояли на якоре. Обезглавленная креветка упаковывалась в картонные коробки высокого качества (на экспорт) и замораживалась в плиточной морозилке, затем складировалась в трюме. Горловину трюма мы открывали в редких случаях, только при выгрузках. Обычно весь улов с двух судов, нашего и СРТ, рыбмастер Миша Лосев после заморозки подавал в трюм через вертикальный лаз размером 70х70 см, расположенный в переборке между морозильным отделением и трюмом. Морозильное отделение находилось ниже главной палубы, и попасть туда можно было через вертикальный узкий люк. Однажды днём, когда основная часть команды отдыхала, Миша на минутку заскочил в трюм взять картонку. Он был одет только в шорты, без рубашки.
Когда влез через лаз в трюм и прикрыл за собой дверцу лаза, защёлка на двери снаружи, которую он не повернул на 180 градусов, упала и зафиксировала дверь. Температура в трюме всегда поддерживалась низкая, — 37 градусов. Миша взял коробку, хотел выйти, но дверь оказалась закрытой. Во всех рефрижераторных трюмах установлен тумблер аварийной сигнализации, после включения которого на мостик подавались звуковой и световой сигналы: «Человек в трюме». Миша, чуть растерявшись, стал быстро включать-выключать этот тумблер. На мостике на долю секунду зажглась красная лампочки и звякнул еле слышно звонок, но вахтенный штурман не услышал. Из-за быстрого включения-выключения перегорел предохранитель. Поняв через несколько минут, что сигнал не сработал, Миша в одних шортах и сандалиях на босу ногу осознал, что оказался пленником 37-градусного мороза. Он понимал, что его хватятся скоро. Но когда это «скоро» будет? Никто из команды ведь не знал, что он пошёл в трюм. Когда хватятся, он будет замороженной тушкой. Чувствуя, что мороз пробирает его до костей и дело может кончиться плачевно, Миша начал перевалку 30-килограммовых коробов с мороженой креветкой из одного борта на другой. Я пишу это со слов Миши. Работать пришлось быстро. Малейшее замедление темпа отзывалось покалыванием под кожей. На его счастье, через 40 минут после случившегося в морозильное отделение за чем-то спустился «дед» и услышал стук в трюме. Стук бросаемых коробов. Кстати, освещение в трюме было. Он открыл лаз, чтобы посмотреть, что происходит, и вдруг оттуда показалась запорошенная инеем голова и грудь рыбмастера. Стармех отшатнулся, испуганный, не узнавая, кто это. А Миша выскочил на палубу и — в мою каюту. Я увидел его белую голову, брови и с первых его слов понял, что случилось. Быстро выхватил из рундука бутылку «Старки», налил 200 граммов: «Пей». Миша одним духом всё осушил. «Пойду оденусь». Через три минуты он появился в рубашке, брюках: «Пётр Демьянович, еще стаканчик». Я налил и посоветовал: «Иди на палубу, поешь горячего». Когда через 10–15 минут Миша зашёл ко мне уже с румянцем на щеках и с широкой, чуть хмельной улыбкой и попросил налить ещё, я сказал: «Будешь жить, но на этот раз обойдёшься ста граммами». Миша Лосев был очень крепкий мужик, коренастый, крепко сбитый. Хорошо поспав, он вечером, как ни в чём ни бывало, вышел на смену. Ни насморка, ни чиха. Но, видимо, он пережил в трюме тяжёлые минуты. Поэтому и не любил вспоминать эту историю. Даже когда через 20 лет я встретил его случайно у проходной ЦБК, всё такого же цветущего русского мужика, и начал вспоминать этот эпизод, то почувствовал, что для него это воспоминание чем-то неприятно.
