Жёны дипломатов, если и были порой б., то были хорошо воспитаны и не вульгарны. Видимо, эта рыжеволосая Галя взяла его, как говорят, одним местом. А поскольку для получения работы в посольстве предпочтение отдавалось женатым, он и женился. И занял полтора года ждавшее его место атташе. Галя недолго вела себя прилично. Попав первый раз на СРТМК, она связалась с рыбмастером и стала его любовницей. Нет, даже не любовницей: она просто стала без всякого опасения проводить время на борту в тесных каютах, распивая дешёвый ром с моряками. В конце концов, она стала спать не только с рыбмастером. Один матрос рассказал, что в один только вечер с ней побывало три моряка. Домой она возвращалась в хорошем подпитии, а иногда даже ночевала на борту пьяной, и моряки использовали её, как бесплатную «простигосподи». Такое распутство продолжалось долго, при каждом заходе судна в Малабо. В посольстве с ней вели беседы, предупреждали, но, видимо, она уже втянулась в такую жизнь, и остановиться было невозможно. Когда через год мы зашли в Малабо на ТР «Кенгарагс», то узнали: «весёлую» Галю посол выслал в Союз.
Пушкарёвскую среднюю школу я закончил почти на «отлично» — только с тремя «четвёрками» в аттестате зрелости. Но на вступительных экзаменах в Клайпедское мореходное училище (КМУ) в 1955 году я чуть «не срезался» на математике. Если в Пушкарях я считался одним из самых сильных учеников, то в Клайпеде стало ясно, что сельская школа даёт не такие уж прочные знания. Конечно, любые экзамены — это лотерея. А я всю жизнь был «нелотерейным». В КМУ учился я неплохо, немножко лучше моих друзей, которые вступительные экзамены сдали на «4» и «5». На последнем курсе преподаватель Николаев сказал мне: «Нужно пересдать некоторые экзамены за первый курс, и вы сможете закончить училище с красным дипломом». Я же поленился. Но все выпускные экзамены сдал на «отлично».
Во время вступительных экзаменов все поступающие жили в корпусе механиков. Вечерами, после очередного экзамена, мы общались, рассказывая друг другу, кто откуда приехал. Было среди нас несколько сибирских литовцев: Алик Манялис, Боря Монгирдас (он, правда, поляк, но из Литвы — Бронислав Монгрид) и многие другие. Парню из Пушкарей было интересно слушать рассказы этих ребят, и уже тогда можно было угадать, кто есть кто. Именно с этого периода началась моя дружба с Кимом Лавриновичем, Толей Рябчевским, Борей Монгирдасом и Аликом Манялисом.
Перед экзаменами мы проходили медкомиссию. Толя Рябчевский боялся за своё зрение, а я — за горло. Поэтому в поликлинике решили поменяться: я пройду окулиста за Толю, а он за меня проверит ухо, горло, нос. Я был в украинской рубашке, мы с другом переоделись, и трюк удался. Комиссия была не очень строгая, да и врачи, видимо, понимали, что 17-летние парни в общем-то должны быть здоровыми, и особенно не придирались. Позже Толя Рябчевский всё-таки перевёлся из-за зрения на судостроительное отделение, но дружить мы с ним продолжали.
С Кимом Лавриновичем мы сохранили дружбу по сей день. А встретились мы в купе поезда Вильнюс-Клайпеда, в котором ехали на вступительные экзамены.
Первого курсанта КМУ я увидел во время экзаменов. Это был Жора Тычинов, одетый по форме «два» (чёрные брюки, белая форменка и бескозырка с надписью на ленте «Клайпедское мор. училище»). Он был вахтенным у входа и строгостью своей формы и лица олицетворял образ настоящего моряка. Я вдруг с огромным желанием захотел быть похожим на него, не представляя даже с полной ясностью, что же я буду делать, став штурманом дальнего плавания.
На следующий день после объявления списков о зачислении нас отправили к каптёрке, где кастелянша Дора Михайловна выдала нам синюю морскую робу и забрала нашу цивильную одежду на три последующих года.
Группа СВ-202, в которой я оказался (мы сразу стали второкурсниками, как закончившие среднюю школу), состояла из 30 новобранцев. Боря Монгирдас и Алик Манялис, с которыми я подружился, оказались зачисленными в другую группу, и я, сельский хлопец, чувствовал себя поначалу очень неуверенно рядом с разбитными ребятами, которые за словом в карман не лезли и вели себя нахально. Хорошо, Ким Лавринович оказался очень спокойным, и я старался быть к нему поближе, благо роста мы были одинаковы и на построении стояли рядом.
