Она сделала три шага, позволяя обнаженным рукам спокойно лежать на широких фалдах старинного, традиционного платья, тяжелого, как солдатское снаряжение, и остановилась там, где полагалось, сохраняя ту дистанцию от своих подданных — все еще подданных! — на какой и надлежало находиться Правительнице. Стала неподвижно, как статуя, не дрогнув лицом, не моргнув глазом, приспустив веки, не позволяя неуверенности проявиться не то что в движении, но и в намеке на движение.
Упала секунда. Вторая. Растворились в молчании без малейшего всплеска.
На передних скамьях, по самой середине, владетельные Великие донки смотрели куда-то — вверх и в стороны, но только не на нее. Как будто Жемчужины здесь и не было. Как будто не замечали яркого света, что (принято было считать) исходил от нее.
Тогда она чуть повернула голову и распахнула веки во всю ширь. Взгляд ее, холодный и острый, как выкованная великим мастером эпохи Амоз, золотого века, шпага, ударил прямо в цель: в того из небольших донков, кто вскочил было с места первым и последним нерешительно опустился.
Маленький этот владетель из бедного, с трех сторон окруженного наступающей пустыней донкалата, во второй скорее всего раз оказавшийся в палате Большого Преклонения (первый был, когда он вступал в свою небольшую Власть, оставленную ему отцом), какие-то доли секунды медлил. Не поднимал глаз на Правительницу, словно веки его то ли налились свинцом, то ли и вовсе склеились навсегда, как после вечного упокоения. Но сопротивление его было коротким. Власть всегда была сильнее, кто бы ее ни представлял. И он медленно, как обреченный, поднял глаза, чтобы встретить повелевающий взгляд. Правильно прочитал его и сдался.
Наверное, он даже не успел понять как следует, что происходит, и торс сам наклонился, а ноги распрямились, поднимая его, а руки сами собой одернули слишком тесный в животе, еще отцовский, наверное, для больших приемов предназначавшийся камзол под длиннополым, с буфами на плечах, кафтаном; вслед за тем правая потянулась к шляпе — и широкополый, с давно поредевшими перьями плюмажа убор этот вспорхнул над головой, салютуя, — и опустился, прижался к груди владельца, как бы стремясь защитить его от холодного клинка.
(Впрочем, может быть, и не один только инстинкт повиновения сработал, но и хитренький расчет: первого союзника запоминают, а впоследствии могут и отличить не без выгодны для него.)
А взгляд Ястры нашел уже другую цель.
И второй тоже поднялся — словно бы нехотя, но проделал все, чего требовал от него неумолимый этикет.
Еще шляпа подняла ветерок в широком размахе. И еще одна. И еще…
Но Ястра уже и не смотрела на дальние скамьи. Она глядела в упор на сидевшего на главном, самом почетном месте Великого донка Плонтского, из всех — самого богатого и влиятельного, Намира Сега Эпон-а-Лиг-а-Плонт.
Донк Плонтский оставался неподвижен. И можно было подумать, что нет в мире силы, что могла бы оторвать его каменный зад от жесткого сиденья.
Зато воздвигся — неторопливо, достойно — сидевший плечо о плечо с донком Намиром другой великий и владетельный донк, повелитель горного, неприступного и — в предгорьях — нефтеносного донкалата Тамир. Снял шляпу и величественно повел ею округ, прежде чем прижать к сердцу.
(Великий донк Тамирский. Родной дядя. Старший брат отца. Не подвел девушку-горянку. Спасибо, дядя Талик!)
Теперь вскочили уже все — словно соревнуясь: кто раньше успеет.
И, наконец, поднялся все-таки, медленно разогнул стан, опираясь на упертый в дубовую половицу меч в игравших каменьями ножнах, и Великий донк Намир Плонтский.
Первая схватка — в ее пользу.
Только теперь Правительница одарила донков улыбкой, сдержанно-благосклонной. Затем губы выговорили:
— Приветствую вас, прекрасные и владетельные!
И хотя это тоже была извечная формула, большинству вдруг почудилось, что это именно к нему обратилась она с хмелящими словами. Каждый поверил хоть на мгновение; что он прекрасен и что на самом деле обладает властью, пусть и далеко не беспредельной.
Ястра сделала два шага в сторону. Не глядя, плавно опустилась на тронное кресло, стоявшее точно там, где ему и полагалось. Старинное кресло с ножками в форме изящно изогнувшихся рыб, разинувших зубастые пасти на всех, кто оказался в Палате. Зубы напоминали: Власть не всегда добра. Но на сей раз, поскольку вы находитесь в повиновении…
— Владетельным донкам не пристало стоять. Садитесь, прошу вас.
Весь ритуал она знала назубок, тут придраться было не к чему.
— Великие донки пусть наденут шляпы.
Они надели. Очень хорошо. Пусть маленькая, но возникла зарубочка на сердце у каждого, кто не принадлежал к Великим. Они, видите ли, в шляпах. А мы — нет…
Теперь пришла пора перейти к главному. Задать такой же ритуальный, но столь опасный сейчас вопрос:
— Имеются ли у донков претензии к Власти Ассарта?
Может быть, она надеялась, что дядя Талик и еще раз выручит. Поскольку каждый из Великих имел право ответить от имени всех донков: «У нас нет претензий к Власти, и мы готовы выслушать ее пожелания».
