Это было, как говорят пушкари, прямое попадание. Завтракать донкам нынче пришлось из своих дорожных запасов, хотя обвинить Жемчужину в недостатке гостеприимства они не могли: явились ведь на полсуток раньше ими же назначенного времени, потому что отказались от придорожного привала, изрядно напуганные разбойничьей атакой. Запасы же у большинства были не столь уж обильными, и во всяком случае, каких-либо разносолов в себя не включали. Так что мысль об ожидаемом угощении залегала у каждого на самой поверхности.
Поэтому если бы кто-то и захотел сейчас продолжить серьезный разговор, ничего у него не получилось бы: такой гул, с явным призвуком веселья, поднялся в Палате. В высокой политике большинство донков, по своей провинциальной сущности, чувствовали себя не очень уверенно; зато за обеденным столом могли тягаться с любым на равных.
И — чтобы никому из проголодавшихся правителей не пришлось, хотя бы случайно, нарушить традиционный ритуал — Ястра первой поднялась с кресла и удалилась за занавес столь же величаво, как и показалась из-за него.
Сразу же у выходов началась легкая сутолока.
От палаты Преклонения до Большой трапезной в Жилище Власти пройти было всего ничего: два десятка шагов. Донки старались преодолеть их без непристойной торопливости, вышагивая достойно; однако неосознанно все ускоряли движения, стараясь, чтобы рядом идущий не вырвался вперед и не захватил лучшего места.
Напрасно волновались, однако: вся отшумевшая катавасия с Новой Историей, титулами и званиями, нимало не повлияла на работу группы во главе с Си Леном, главным герольдмейстером; а уж он-то назубок знал, кому и где полагается сидеть: при третьем уже Властелине рассаживал гостей, и почти всегда обходилось без обид. В трапезную вело трое дверей, и около каждой стояло по нескольку младших церемониймейстеров, каждого гостя препровождавших именно к тому стулу, на коем ему и надлежало сидеть. Так что никакой суетни и толкания плечами не было, никто никому не наступал на ноги. Зато усевшись и окинув придирчиво-требовательным взглядом стол, всякий невольно произносил: «Да-а…» — и проглатывал набежавшую слюну.
Потому что стол был уставлен всем, что только могло представить себе распаленное ассаритское воображение. Словно и не было никакой войны, словно бы Мармик не лежал на три четверти в развалинах и пепле. Как будто вернулись счастливые древние времена, когда — по преданию — всем всего хватало, все были сыты, веселы и счастливы.
Мясо было: холодное — вареное, соленое, копченое, жареное, запеченное, и жирное, и постное, и с прослоечкой тоненькой жира; и свинина, и говядина, и баранина, и козлятина — домашнее; и лесное — оленятина, медвежатина, а также дикого вепря, благоухающее чистым лесным, хвойным духом. И цельное, и рубленое — если у кого-то зубы вдруг окажутся не в порядке.
И соусы к мясному: двадцать три соуса, начиная от простого — красных огородных яблок, сочных, с чесноком, продолжая всякими горчичными, перечными, луковыми, цветочными, ягодными с горчинкой и ягодными с кислинкой, и прочими, и прочими.
И соответствующая зелень — каждому на свой вкус, включая редкостные пустынные травки — горчайшие, но находились и на них любители.
А вот другое мясо: рыбное. Рыбу, как таковую, на Ассарте не ели — те, во всяком случае, кто своим предком считал Великую Рыбу. Освященным кусочком Малых сестер только причащали ежегодно в храмах. Но приготовленная с соблюдением соответствующих древних обрядов Освобождения, она уже считалась мясом, красным или белым, и принимать его в пищу не возбранялось. И было его на столе Властелина — или Соправительницы, чтобы быть точным, — восемнадцать видов, приготовленных шестью различными способами каждый.
И соусы к рыбному мясу — от простого, на тертом хрене, до сложных, многосоставных, рецепт которых, думалось, давно утрачен, — даже в самых изысканных, дорогих обеденных залах не умели готовить их — ан оказалось, что сохранялись они у государевых поваров.
А птица: домашняя и лесная…
А морские жители — не рыбы, но другие: и склизкие, и в ракушках, и клешнястые усачи. Их потреблять всегда разрешалось.
А… а… а…
Но время торопит. И потому — продолжим.
Это все, названное и неназванное, были закуски. Законный вопрос возникает: а что же ими закусывать?
Впрочем, у донков, усаженных за стол, такого недоумения не возникало. Они сразу, наметанным глазом определяли: есть, есть. Тут смерть от жажды никому не грозит.
Вина: старые и молодые, красные и белые, желтые и розовые, сладкие и сухие, молчаливые и шипучие, покрепче и послабее; то есть какого ни пожелаешь — без труда найдешь его здесь: попросту кивнешь лакею, назовешь — и он тут же тебе нальет.
