Я расправляю на столе смятый бланк. Единичка исправлена на четвёрку, тройка на восьмёрку, ещё одна единичка стала кривоватой семёркой, и всё не слишком умело. Итоговое число переправить не удалось, и оно тупо оторвано и в оставшуюся узенькую полоску вписано новое. В такой ситуации что ни сделай – всё плохо, а я так и не научился премудрости нагло смотреть в глаза и не краснеть. У дамы раздуваются ноздри, как акула чует слабый запах крови подраненной жертвы, так она слышит кислый запашок моей вины. Пусть не за себя, но без разницы. Злой стыд врезал по ушам, они запылали, и это ещё больше раззадорило обсчитанную клиентку.
– Разожрались на наших харчах, стыд потеряли! – радостно наращивая обороты завела она. – Мы с супругом кормить дармоедов не намерены!
Супруг сидит за "один-два", понуро смотрит в стол – крашенные виски, тело с безнадёжными попытками сохранить форму под натиском домашних котлет. Бабочка-дурочка думала продать одну улыбку по цене часа эскорта с завершением, и кому? Стареющему каблуку с женой, опытной скандалисткой! Клиентка сразу разъяснила мой внутренний вопрос:
– На несколько минут отошла – и на тебе!
Сумма их счёта ушла в минус вместе с тёплой бутылкой дорогого шампанского, которое пришлось оттирать под стойкой тряпкой. Простояла б она на полке ещё несколько сезонов, никому не нужная, не накосячь моя дорогая официантка. Выпроводив обсчитанных, захожу на кухню. По тому, как таращит выцветшие глаза повар, прикидываю, что под лежаком уже лежит пустой пузырь. Бабочка сидит со стаканом и невинно хлопает ресницами.
Кладу перед ней счёт и жду.
– Ну не получилось, – говорит она и с хлюпаньем втягивает сок.
– Ты не врубаешься, что это тупо?
– Ну зафакапила, бывает.
Я смотрю ей в глаза – они тёмные и холодные. Мне хочется увидеть там хоть какой-то проблеск вины, чтобы пробить, заставить прочувствовать, но нет: стальная броня, и броня не ребёнка, не знающего, что добро, что зло. Тут всё познано и отброшено, потому что скучно.
– Сумму в счёте видишь? – тыкаю пальцем в корявые цифры. – Они не заплатили, плюс пузырь "Моёта" за десять косарей. Эти бабки ты мне должна.
– С чего это? – возмущается она.
– С того, что я твои косяки покрывать не буду!
– Там счёт не на эту сумму был!
– Не знаю. Не помню. В счёте эта сумма стоит.
– У тебя есть копия!
Я беру её за руку и выволакиваю наружу. От пляжа бредет унылый Арсений, но ловит мой тяжёлый взгляд и разворачивается обратно.
– Что с тобой происходит?
Бабочка смотрит на меня с детской злостью, но слова взрослые, хабалистые:
– Всё б нормально было, он в счёт не смотрел, на сиськи пялился.
Отлистал бы не глядя, если б не припёрлась его кастрюлька.
– Кто?!
Словечко больно знакомое. Вторая моя официантка, которая во что только не вляпывалась и откуда только не выползала, зовёт так жён клиентов. Ну а кто ещё малу?ю дурочку жизни научит? Вот и она, только вспомни – уже высунула из норки любопытную мордочку – за ученицу переживает.
– Что в зале – нет никого? – спрашиваю её.
– Не-а, – говорит.
– Ну иди тогда салфетки разложи.
Исчезла, но больно тихо за стенкой – стоит уши греет.
– Морали мне читать будешь?
Никогда такой Бабочку не видел: губы сжаты в тонкую линию, глаза сощурены, набычилась. Молодая девчонка совсем – сколько ей? семнадцать? – а уже вижу хамовитую тётку, которая из неё лезет. Может и во мне сидит злобный ядовитый старик, смотрит из моих глаз и только и ждёт момента, чтобы выбраться наружу? Мотаю головой, отгоняя дурные мысли:
– Нафиг надо.
– Типа ты не обсчитываешь?
– Обсчитываю, бывает. Знаешь, когда чел часами льёт мне в уши про свою конченную жизнь, я могу приписать ему пару бокалов, с него не убудет.
Психологи за такие сеансы берут дороже. А то, что сделала ты – тупо нереально.
Бабочка больше не жжёт меня глазами, она смотрит на бредущих мимо туристов – бледных сегодняшних, вчерашних, как перезревшая хурма в расползающейся кожице, двухнедельных, цвета старой шоколадной плитки, буро-фиолетовой с проседью.
– Они всё равно тут все деньги спустят. Почему мне не забрать немножко?
Я молчу.
– Ненавижу!
И впрямь ненавидит. Губы трясутся как после встречи с мясником, глазащёлочки – чёрные щёлочки, злобные – и лицо постарело, осунулось.
– Вижу, синдромом ёлочной игрушки накрыло.
– Чем?
Она удивлённо посмотрела на меня, и ненадолго, на пару секунд, злобная жадная тётка исчезла, выглянула девочка-бабочка.
– Издержки жизни на курорте. Сезон начался – достали тебя из коробки туристов радовать. Закончится – обратно положат, до следующего сезона, и вспоминать не будут.
– И чё делать?
– Да ничё! Виси и радуйся.
– Не хочу! Хочу, как они.
Мимо, плотоядно улыбаясь Бабочке, прошёл усатый дедок, его злобными тычками гнала шипящая тётка, похожая на сдувающийся аэростат.
– Правда, что ли? – Я проводил их взглядом. – Работай иди – они к нам заворачивают. И не вздумай со счётом химичить. Эта с калькулятором считать будет.