На третью смену в мой бар заглянул неожиданный клиент. Дело было утром, пересменка закончилась. С моря дул холодный ветер, и я раскатал с той стороны мутные полиэтиленовые экраны, а, когда обернулся, увидел Бабочку.
– Привет! – слабо пошевелила она пальцами.
– Привет, – ответил я. – Соскучилась?
– У тебя есть время?
Я оглянулся на пустой пляж. Ночной шторм намыл кучи водорослей и их никто не убирал. Конец сезона – туристы ходят по музеям, напиваются в номерах, а наши распахнутые всем ветрам бунгало стали неуютны. Скоро мы раскрутим столы, скатаем навесы, упакуем в ящики бокалы и кофейные чашки, обмотав их бережно бумажными полотенцами. Заказанный грузовик вывезет всё летнее в какой-нибудь пустой гараж, и будет оно припадать пылью в темноте до следующего мая.
– У меня есть всё время мира, – ответил я ей строчкой из моей любимой песни.
– Столько не надо, – улыбнулась она. – Сделаешь кофе?
Мы сели за столик, она долго, уставившись в стол, мешала в чашке давно растворившийся сахар. Потом, наконец, подняла глаза.
– Мне нужен дружеский совет, – сказала она.
– Неожиданно. Почему я?
– Оказывается, больше не к кому… Ты умный, и, кажется, тебе от меня ничего не нужно.
Я заглянул ей в глаза. В них больше не было яркого, восторженного света, с которым она пришла в мой бывший бар в первый день работы. Привези Феликс её сейчас, у меня не было б ни капли сомнений, что она справится с работой официантки.
– Ты сказал, что мы как ёлочные игрушки. Праздник кончился – и мы не нужны.
– Мало ли что я говорил? – отмахнулся я.
Она помотала головой:
– Нет, я всё время об этом думаю. Я не понимала, пока ты не сказал. Мы и правда «люди на сезон».
– Лучше б я промолчал.
Она пропустила эти слова мимо ушей.
– Ты прав. Мы все – ёлочные игрушки, сверкаем на ёлке, а разобьёмся – так и не жалко.
– Тань! – Господи, я впервые назвал её по имени, потому что мне надо было, чтобы она меня сейчас услышала, как услышала тогда, когда я ей втирал про эту дурацкую коробку. – Мы люди – и они люди, мы живём от сезона к сезону – и они живут от отпуска до отпуска. Нет никакой разницы. Не грузись.
– Не могу! Я не дешёвая игрушка, у меня есть цена!
Она капризно, по-детски стукнула кулачком по столу, только ничего детского не было ни в злых её глазах, ни в заострившихся чертах лица.
– Прости, – сказала она. – Арсений предложил мне уехать.
– Куда? – этот глупый вопрос вырвался сам.
– К нему. У него в подмосковье красивый двухэтажный дом, он хорошо зарабатывает.
– Он тебя замуж зовёт, что ли? – удивился я.
– Нет. – она закатила глаза и выпустила воздух сквозь сжатые губы. – Я б и не согласилась.
– Ничего не понял. Ты просто полетишь с ним, чтоб пожить в его доме под Москвой?
– Я ещё ничего не решила!
Она вдруг схватила мою руку.
– У тебя есть что-нибудь покрепче? Мне сейчас очень надо.
Я ушёл за стойку и плеснул в бокал коньяка. Мне не нравился этот разговор, но я не мог его оборвать – до сих пор я чувствовал дурацкую, никому не нужную и толком необъяснимую ответственность за свою бывшую официантку. Бабочка сидела за столом, голова в полоборота. Я глянул через дорогу и увидел в глубине соседнего бара Арсения. Он стоял в арке, обрамлённой ветвями райских деревьев и смотрел на нас. Поймал мой взгляд и исчез. Я протянул Бабочке бокал, она выпила его залпом, захлебнулась воздухом, хлопнула, выдохнула, сказала: "Спасибо!".
– Дело твоё, – сказал я, опустившись на стул. – Не дешевишь?
– А больше никто не предлагает! – зло ответила она.
Вот она, взрослость, когда у всего появилась цена – у чувств, жизни, тела. Под вечер я заметил на пляже Арсения. Он сидел на топчане, зябко кутаясь в махровое полотенце, и я присел рядом.
– Когда уезжаешь? – спросил я.
– Послезавтра.
Арсений протянул мне ополовиненную бутылку виски, но я отказался, и он, пожав плечами, присосался к горлышку.
– Что-то ты не сильно рад.
– Я рад, – сказал он. – Я очень рад. Она сказала?
– Да.
– Значит, решилась.
– Думаешь, полюбит?
Он посмотрел на меня как на идиота.
– Ты сейчас серьёзно? – спросил он. – Посмотри на меня.
Он скинул с плеч полотенце, обнажил красноватое конопатое пузо, вислые сиськи, торчащий бледной загогулиной пупок. Смотреть на него было не слишком приятно. От этого дряблого тела, и от вызова в его глазах, а ещё больше от того, что кроме вызова там было и требование пожалеть его, я разозлился.
– Что я должен увидеть? Займись собой. Кончай бухать, пойди в спортзал – деньги у тебя на это есть. Найми тренера.
– Хорошо тебе судить. Вам, красавчикам, всё легко – девчонки сами вешаются. Зал-шмазал… Ничего не изменится! Ни-че-го! Так хоть на время она моей будет. Не за деньги…
– А за деньги, – закончил я за него. Я встал и заботливо укрыл его сброшенным полотенцем. – Мне, в принципе, похрену, – сказал я тихо, безуспешно пытаясь поймать его взгляд. – Я вообще не знаю, какого пошёл с тобой разговаривать. Какое-то дурацкое чувство у меня, что каждый из вас что-то ценное и невосполнимое сейчас на кусок пустоты меняет, но дело ваше. Что я вам, папа, что ли? Отдыхай, Арсений! – Похлопал я его по плечу и ушёл к себе.