Кристиан вошел в зал и, не говоря ни слова, стал медленно прохаживаться вдоль стен. Кажется, он пытался своим видом устрашить Марио, но едва ли ему это удавалось. В конце концов, он остановился напротив кресла и мрачно сказал:
– Поздравляю, отныне я герцог Дарроу, а значит, ты замужем за самым знатным и могущественным аристократом в королевстве.
Марио тихо спросил:
– С вашим отцом что-то случилось?
– Ничего страшного, – хмуро ответил Кристиан. – Он отошел от дел, решив, что с него довольно. Но я пришел не за этим. Так как я теперь герцог и вынужден участвовать во всех делах Королевского Совета, мне нужно явиться завтра на праздник к королю. В компании законного мужа.
Марио незаметно вздохнул. Эта новость ему совершенно не понравилась, хоть он и не удивился.
– Наверное, вы огорчены, что не можете отправиться туда с Юлианом? – сухо спросил он.
Кристиан усмехнулся:
– Не дерзи мне, мышонок, я этого не терплю. Но, впрочем, ты прав. Я и в самом деле огорчен.
– Тогда я вас не понимаю. Зачем просить меня? Разве кто-то посмеет осудить вас за то, что вы пришли с человеком, которого по-настоящему цените?
Марио играл с огнем и хорошо понимал это. Но он не мог упустить возможность отыграться за свои унижения теперь, когда Кристиан в нем нуждался. Едва ли это можно назвать красивым поступком, но справедливым – несомненно. Чувства Марио никуда не делись, так же, как и привязанность, однако злость и негодование порождали в его сердце жестокую мстительность, и он ничего не мог с этим поделать. Впрочем, как и не хотел.
– Мне не нравится этот тон, – угрожающе произнес Кристиан.
– Мне тоже многое не нравится, – заметил Марио.
– Ты не из тех, кто имеет право на гордость. Никчемное создание. Ты достоин презрения и жалости. Явился в мою жизнь, как дурное сновидение, которому нет конца. Вполне понятно, что мне нравится Юлиан. Он – настоящая омега. Красота, изящество, гордость, смелость – все при нем. А ты? Замкнутое унылое создание, вызывающее одну лишь тоску! Презрение – это все, что я чувствую. И виноват в этом ты сам.
Марио, конечно, не ждал от него мягких слов, но такие заявления чуть не довели его до слез. Огромным усилием воли он сдержал отчаяние, поднялся с места и, сжав книгу, двинулся прочь. Увидев его опущенную голову, Кристиан вздрогнул от злости:
– Между прочим, ты прав, что начал звать меня на «вы»! Такая понурая мышка не заслуживает большего!
Марио вылетел из зала, чуть не рыдая от унижения, но Кристиан все же успел выкрикнуть:
– Завтра – в пять часов! Если не будешь готов, клянусь, ты за это заплатишь!
«Что во мне не так? – в гневе и отчаянии размышлял Марио, перепрыгивая через две ступеньки. – Разве я заслужил такое отношение? Я некрасив, но разве это грех? Я не могу все время быть веселым и жизнерадостным, но он… он даже не попытался понять меня! Я отомщу! Непременно отомщу! Заставлю раскаяться и молить о прощении! Однажды настанет мое время… Я запомню все его слова и однажды припомню их. Припомню тогда, когда они смогут его ранить!»
Горечь и тоска терзали его душу, Марио понимал, что ему никогда не хватит решимости причинить Кристиану зло, но гнев уже прочно утвердился в его сердце и жил там, питаясь новыми унижениями. Во всяком случае, Марио принял твердое решение никогда впредь не показывать мужу свои истинные чувства и ни за что не спорить с ним. Он считал Кристиана твердым и хладнокровным лидером, но, по-видимому, разозлить его ничего не стоило.
Впрочем, это было не совсем так. Дарроу питал к юноше весьма неопределенные чувства, смутные и в то же время яркие; неизменно приходил в смятение, видя его, а потому, говоря с ним, не мог контролировать свое поведение так, как всегда. Но Марио этого не знал, а потому решил, что Кристиан не имеет ни выдержки, ни силы духа, присущих настоящим самцам.
Ему, похоже, ничего не оставалось, кроме как готовиться к завтрашнему празднику. Неизвестно, что сделает Кристиан, если он ослушается, поэтому лучше смириться. Однако Марио с огромным неудовольствием взялся за поиски подходящего наряда, поскольку никак не мог отказаться от злости и жажды мщения. «Нет, этот день наступит! – мрачно размышлял он. – Я буду ждать и непременно дождусь! И тогда, Кристиан, ты будешь изнывать от злости и отчаяния, а я буду хохотать! Да, хохотать. Понурая мышка… Ненавижу эти слова. Они словно разрывают мне сердце. Ты пожалеешь рано или поздно. Скорее всего, поздно… И тогда станет ясно, кто из нас жалкое создание! А ты, чертов Юлиан, еще узнаешь! Вы все узнаете!»
Невыносимая горечь приводила его в исступление, и, в конце концов, он упал на кровать, закутался в одеяло и, сжавшись в комок, погрузился в тяжелое беспамятство. Кристиан медленно переступал границы его чувств. Кажется, еще немного, и на смену привязанности и уважению явится сокрушительная ненависть.
