— Боже, как вы любите защищать чьи-нибудь интересы, Елена Сергеевна! Вас просто хлебом не корми, дай только чужие интересы позащищать… И тут уж вы просто сметаете все на своем пути! Буря и натиск! Слава Богу, сфера интересов ваших друзей носит локальный характер — вы, как смерч, могли бы разметать пол-Москвы…
— А локальность натиска очень важна! В таких делах нельзя разбрасываться! Нужно правильно выбрать потенциальный объект в виде подходящего беспринципного негодяя и убийцы и, не отвлекаясь, атаковать, концентрируя на этом все силы. Я объявила Десницыну, не тем будь помянут, и Дроздовой настоящую войну, и даже в те минуты, когда мне не приходилось лично приближаться к передовой, некоторые досадные неудобства прифронтовой полосы мне пришлось претерпеть. Что ж, на войне как на войне! Зато теперь наша полная победа близка, и я могу быть спокойна за жизнь и достояние своей ближайшей подруги и ее родственников.
Судебный следователь вдруг расхохотался. Это было удивительно, я ведь не говорила ничего настолько комичного, что могло бы вызвать гомерический хохот со слезами и разбрызгиванием слюны. Да и трудно было ожидать приступа веселости от этого мрачного судейского сухаря, пропитанного мухоморным ядом…
— Елена Сергеевна, вы меня уморили, — прохрюкал наконец развеселившийся следователь, утираясь клетчатым платком. — Вы удивительная особа, хотя мне кое-кто намекал, что действия ваши не были бескорыстны. Дескать, взалкав чужих богатств, вы начали ломиться в закрома покойной графини Терской и устроили всю эту суматоху, чтобы чем-нибудь под шумок поживиться.
— Простите, это ваше мнение или вы пересказываете мне чьи-то досужие сплетни?
— Да нет, мое мнение далеко от подобных пассажей. Я нахожу, что вы — сумасбродка, но вполне бескорыстная. А это по нынешним временам большая редкость. Сейчас, знаете ли, расчетливых людей стало удручающе много, а бескорыстных столь же удручающе мало. Ваши друзья должны вас ценить. А теперь, госпожа Ростовцева, не откажитесь ответить на несколько вопросов под протокол. Как ни приятна неофициальная беседа с вами, увы, мне приходится вернуться к своим служебным обязанностям. Нуте-с, с чего начнем? Давайте-ка прежде всего подробно поговорим о поимке Дроздовой-Тушкиной…
Возвращаясь домой, я столкнулась на Арбате с Андреем Щербининым, который несся куда-то сломя голову. Я его окликнула. Андрей поприветствовал меня так бурно, словно я вернулась из опасного путешествия, тянувшегося года два.
— Как я счастлив, Елена Сергеевна, Леля, Лелечка! Вы не представляете, что со мной случилось!
— Кажется, все-таки немножко представляю! Дело ведь в Марусе, не так ли?
— Да, да, вы угадали! Мария Антоновна приняла мое предложение! Она согласна выйти за меня замуж! Я просто до неприличия счастлив!
Андрей набрал в легкие побольше воздуха и со всей мочи заголосил:
Судя по всему, исполнителю при полном отсутствии вокальных способностей хотелось вложить в мелодию всю душу. Полагаю, именно такая манера пения вдохновила когда-то Некрасова на бессмертные строки: «Этот стон у нас песней зовется…»
Возле поющего Щербинина мгновенно собралась небольшая толпа зевак, притягивающая все новых и новых любопытствующих. Впереди стояли два молодых маляра в испачканной краской одежде и с деревянной лестницей, заслонявшей обзор задним зрителям, что вызывало справедливые нарекания. Но поглощенные зрелищем маляры не думали о чужом удобстве.
— Слышь, Петруха, — задумчиво сказал один из них другому, — разрази меня гром, если этот сударь не воображает себе, что он поет… Эй, господин хороший, не охрипните часом!
— О, соле, о соле мио, — продолжал надрывать связки Андрей. Да, этот человек был действительно счастлив!
Дома меня ожидала Ада Вишнякова с газетой в руках.
