Мы всю дорогу болтали о ерунде, стараясь не касаться страшных тем — смертей, покушений и всего того, в чем нам следовало разобраться. Но поезд неумолимо приближался к Москве и наши нерешенные проблемы надвигались на нас вместе с Первопрестольной.
Марусю я пригласила остановиться у меня на Арбате — в доме покойной бабушки, в котором теперь хозяйничал кузен, подруге поселиться было невозможно, а отпустить в гостиницу, где водится разная сомнительная публика, такую юную, неопытную и хорошенькую барышню я не могла.
Однако мое гостеприимство не простиралось столь широко, чтобы предоставить кров еще и Соне Десницыну. Правда, я предложила ему запросто бывать у меня в доме, что, как подсказывало мне внутреннее чутье, налагало на меня добровольное обязательство регулярно кормить поэта обедами и ужинами. Но, в конце концов, моя неприязнь к его замогильной поэзии еще не достигла той степени, чтобы отказать несчастному декаденту в куске хлеба.
Варсонофий снял небольшую, но чистенькую комнату в меблированных номерах по соседству, на Смоленском рынке, а я приказала горничной ежедневно ставить на стол еще один прибор.
Таким образом, вся слепухинская компания была устроена, и мне удалось отдать долг милосердия с наименьшими потерями.
В стратегические планы нашего частного расследования поэт Десницын посвящен не был — какой толк в делах от мужчины, откликающегося на имя Соня да еще и витающего в поэтических эмпиреях?
Прежде всего мы с Марусей решили нанести визит в дом ее покойной бабушки, а уже в зависимости от увиденного там выработать план действий. Для родственного посещения своего удачливого кузена Маруся выбрала излишне официальный наряд — полумужской сюртучок, из-под которого выглядывала белоснежная рубашка с черным галстуком, и строгую прямую юбку. Но даже такая одежда сидела на Марусе весьма кокетливо и подчеркивала все достоинства ее фигуры.
Брать извозчика с Арбата на Поварскую не имело смысла. Мы миновали Николопесковскую церковь, прошли по тихим переулкам аристократической Собачьей площадки и минут через десять стояли у роскошного особняка Терских.
Решительность, с которой Маруся подходила к своему бывшему дому, таяла на глазах, и несколько ступенек лестницы дались моей подруге с большим трудом. В дверной колокольчик пришлось позвонить мне, и я сделала это весьма энергично.
Молодой надменный лакей, открывший нам двери, сухо спросил: «Что угодно?», устремив взгляд куда-то поверх наших голов.
Маруся, рассчитывавшая увидеть кого-нибудь из знакомых слуг, растерялась и забормотала:
— Я — родственница господина Хорватова. Будьте добры, доложите…
— Сегодня не принимают-с! — После этого лаконичного заявления лакей явно собрался захлопнуть перед нашим носом дверь.
Похоже, мне пора было выступить вперед.
— Вот наши визитки. Ступай, скажи хозяину, что его любимая кузина, графиня Мария Терская, а также госпожа Елена Ростовцева ожидают его в гостиной, и будет неплохо, если он пошевелится!
Чему меня научила моя бурная жизнь, так это полной раскованности в любой ситуации, а уж тушеваться перед наглым слугой вообще не в моих правилах. Моя настоятельная просьба была подкреплена еще и целковым, и лакей, ставший в мгновение ока исключительно подобострастным, проводив нас в гостиную, кинулся к хозяину с такой быстротой, что едва не упал, споткнувшись о порожек.
— Мари, дорогая сестрица! — В гостиной возник Мишель Хорватов, одетый по-утреннему в шелковый халат с кистями. — Порадовала, порадовала! Простите, дорогие дамы, что заставил вас ждать, нерасторопность слуг, люди совершенно избаловались…
На мой взгляд, можно было бы и не рассыпаться в извинениях, что нам пришлось ожидать целых три с половиной минуты, но Мишель явно хотел произвести приятное впечатление.
Я знала его мало — когда-то нас представили друг другу на одном из богемных вечеров, столь любимых моим третьим мужем, и не могу сказать, что знакомство с господином Хорватовым было из разряда приятных. Маруся, которой по-родственному приходилось иногда общаться с кузеном, тоже не была от него в восторге.
