Но кто никак не мог смириться с предполагаемой причастностью Варсонофия к убийствам, покушениям и махинациям с чужим наследством, это, конечно, миссис Десни, ведомая материнским чутьем. Она даже явилась просительницей в мой дом, ибо справедливо подозревала, что судьба сыночка во многом зависит от наших показаний.
Узнав, что страдалица-мать просит ее принять, Маруся поспешила скрыться в своей комнате. У нее были основания не испытывать симпатии к представителям семейства Десницыных.
Принимать мамашу Десни мне пришлось самой. Я попросила Шуру проводить миссис в гостиную. Когда несчастная мать возникла в дверях, ее можно было бы принять за аллегорическую фигуру скорби, если бы не экстравагантный наряд. На голове страдалицы была чрезвычайно изысканная лиловая шляпа, украшенная золотистой лентой с длинным и узким как штык желтым пером и парой мелких кремовых розочек. Канареечно-желтая юбка была обшита по низу лиловыми полосками и воланами. Жакет миссис Десни, фиолетового цвета, был отделан какими-то блестящими золотистыми галунами. Пронзительно желтые перчатки-митенки венчали эту цветовую симфонию. Вероятно, любителям желтофиолей наряд убитой горем мамаши мог бы ласкать взор, но я нахожу эти цветы довольно вульгарными. Может быть, у меня извращенный вкус…
Лицо миссис Десни хранило строгое выражение. Я предложила бедной страдалице кресло, чтобы ей ловчее было страдать. Она проследовала через комнату молча, зловеще шурша желтой юбкой, и уселась с видом мученицы первых веков христианства, старающейся поудобнее устроиться в клетке с диким львом, куда определили ее жестокосердые гонители веры.
— Простите, госпожа Десни, Мария Антоновна не сможет к вам выйти, она нездорова после вчерашнего, — я сочла нужным извиниться за подругу. — Нервы, знаете ли…
— Конечно, сейчас все молодые девицы очень нервны, — желчно произнесла миссис. — Вот когда я была девушкой, никто из нас не знал даже, что такое нервы!
Я полагала, что воспоминания об этих былинных временах не имели отношения к визиту госпожи Десни в мой дом, но сочла за лучшее промолчать.
Несчастная мать продолжала развивать свою мысль, говоря, что все современные девушки вообще, а представительницы некоторых вырождающихся семейств старой московской аристократии в частности равнодушны и жестоки к людям, и если ее бедный сын безвинно оказался в застенке, то немалая доля вины в этом придется на долю кое-кого, не будем называть громких имен…
Не скрою, подобные намеки в адрес моей лучшей подруги показались мне в данных обстоятельствах неуместно сварливыми.
— Не надо воспринимать все так трагически, госпожа Десни! Официальные власти по закону разберутся в степени причастности вашего сына к данному делу. А безвинные страдания — превосходный двигатель для творческих порывов. Мне доводилось слышать от поклонников поэзии вашего сына, что этот юноша далеко пойдет. Если предположить, что он пойдет по этапу в Сибирь и дойдет до Туруханского края, его трагическая муза расцветет пышным цветом.
— Как вы жестоки! О, как вы жестоки! Превращать и без того несчастного, заключенного в узилище без всякой вины человека в мишень для издевок! Какое у вас ледяное, чуждое всякому милосердию сердце. — Мученица вытащила желтый платочек в крупную сиреневую клетку и зарыдала. — Неужели вы не понимаете, что мой бедный мальчик — жертва мошенничества, орудие в руках бесчестных людей! Он слишком наивен, слишком доверчив, слишком легко поддается дурному влиянию… Не губите, не губите его, он так молод и талантлив…
Что и говорить, Варсонофий умел заставить струны материнского сердца звучать наивыгоднейшим для него образом!
— Сударыня, я не стану утверждать, что в глубине моего сердца таятся неисчерпаемые запасы милосердия и деликатности, возможно, кто-то и упрекнет меня в черствости, но, согласитесь, преступления, совершенные вашими сыновьями, слишком серьезны…
— Я ничего не говорю о старшем сыне! Полагаю, вам уже известна трагическая история нашей семьи. Нафанаил в младенчестве был оторван от матери и лишен благотворного домашнего воспитания. В том, что он стал чудовищем, моей вины нет…
С этим как раз я взялась бы поспорить, но снова промолчу.
— Но Соня, Соня! Это неземное поэтическое создание! Вы не представляете, что с ним творится, как пребывание в тюремной камере влияет на его душу, на его рассудок. Он просто-таки сходит с ума…
Я осознавала, что ум у Варсонофия — самое слабое место, и особенно рассчитывать на его устойчивость не приходится. Но все же трагизм, с которым миссис Десни воспринимала происходящее, казался преувеличенным.
— Он передал мне из тюрьмы такую страшную записку… Бедный мальчик близок к самоубийству, — продолжала несчастная мать. — Он так прямо и пишет, что готов свести счеты с жизнью. Вот, прочтите!
Госпожа Десницына извлекла из сумочки мятый бумажный листок. Я бегло взглянула на размытые слезами строки. Интересно, кто рыдал над этой запиской — поэтическое создание Соня или его безутешная матушка?
