Rascuache[458]. Другого слова не подобрать. Задрипанный самострой. Наш дом – один из беспорядочных, дряхлых домишек, построенных без какого-либо плана, словно к нему пристраивали по комнате каждый раз, когда семья разрасталась и могла позволить себе это, слой за слоем «усовершенствований», кто-то пытался сделать все возможное, пусть даже, возможно, не слишком многое. Некоторые его части из дерева, другие из видавших виды досок, третьи из кирпича. Дом напоминает о раскопках в Мехико. Нижнее крыльцо и верхнее крыльцо с разномастными металлическими перилами, погнутые алюминиевые навесы, железные оконные решетки, прошлогодние рождественские украшения – проволочный Cанта и северный олень, растения в горшках с черепками или осколками зеркала на этих горшках, nicho [459]Деве Сан-Хуан, клумбы из покрышек, унылый сетчатый забор, кривая телевизионная антенна, полусгнившие плетеные качели, сад с переросшими банановыми деревьями и высохшими красными и желтыми каннами, лианы, обвивающие все, что только можно, душащие это все. Отростки пеканового дерева, торчащие из трещин покоробившегося дорожного покрытия и из горшков, земля в которых заросла сорняками. Пеканы, хрустящие под ногами. Маленькие зеленые ящерки, выставляющие свои розовые брюшки и потом исчезающие. Железные ромашки из водопроводных труб и крыльев сломанного вентилятора. Деревянный колодец, где кишат гигантские тараканы цвета лакированного дерева, стоит только дотронуться до него.
Наш дом выглядит как что-то из Акапулько, как дом Катиты. Вышедший в тираж, гнилой, проржавевший, разваливающийся на части. Переживший кораблекрушение. Огромный галеон, сделанный из чего ни попадя и выброшенный на берег. Вот что это такое.
Все лето мы слышали о нашем чудесном доме от Папы и Бабули, совсем забыв, как склонны они все преувеличивать. С оптимизмом риелторов Папа и Бабуля видят перед собой то, чем может этот дом стать, но я вижу лишь то, что у меня перед глазами.
Вокруг стоят дома столь же плохие или еще хуже, чем наш. Дома, подобные ругательствам, призванным шокировать или напугать. Похожие на chanclas туфли без задников, расплющенные и истертые и очень печальные на вид.
Я начинаю плакать.
– Не плачь, Лалита, пожалуйста! – говорит Папа. Он берет в руки мое лицо и заставляет высморкаться в подол своей майки. – Ты скучаешь по дому, верно? Но подумай только, скоро ты не будешь думать ни о каком доме, кроме этого.
Я начинаю плакать еще сильнее. И плачу con mucho sentimiento – как говорится, с чувством, как профессионал. Плачу, затаскивая в дом коробки и вынося из него мусор.
– Черт, – говорит Мама, – ты была llorona, когда была ребенком, llorona и осталась. Перестань! Что здесь нужно, так это немного «пайн-соля».
* Жизнь моя. Так называет Папа Маму, если он не взбешен. Жизнь моя, куда ты подевала мои чистые подштанники?
Mijo, сын мой. Так Мама называет Папу, когда не сердится. Они в ореховом шкафу, mijo.
Mijo, хотя она ему не мать. Иногда Папа называет ее mija, дочь моя. Mija, кричит он. И Мама, и я бежим к нему и отзываемся: «Что?»
Еще больше запутывает дело, что все говорят ma-má или ¡mamacita![460], когда мимо проходит привлекательная женщина. ¡Ma-maaaaaaa! словно крик Тарзана. ¡Mamacita! словно икота.
Если праздником для глаз оказывается мужчина. – ¡Ay, qué papacito![461] Или, ¡papasote! – когда он особенно хорош.
Ужасная кровосмесительная путаница.
Хуже всего – дискриминация по отношению к матерям. – Tú mamá[462]. Если же случается что-то удивительное и очаровательное, говорят ¡Qué padre![463]
Что это говорит о мексиканцах?
Я первая спросила.
<p>61</p><p>Очень хороший и добрый, совсем как ты</p>– А что было потом?
– А потом ее муж сбежал с потаскушкой с той стороны улицы и о нем никто больше не слышал. И она сказала: «Наконец-то, слава тебе, господи, одна». Tan tán.
