Расшатанная ступенька, пищащая словно мышь, или мышь, пищащая словно расшатанная ступенька. Дыры, забитые гвоздями и кусками жести. Темный пролет на пути к третьему этажу. Почтальоны, боящиеся подниматься к нам. Никто не стучит в нашу дверь на Хеллоуин. Нет никакого смысла воздвигать внушающие страх декорации. Наш дом сам по себе выглядит так, будто здесь живут привидения. Пыль, и темнота, и пыль, не важно сколько суббот мы проводим за тем, что выгребаем ее.
На нашей лестничной площадке рядом с дверью чей-то ребенок нарисовал карандашом огромного цыпленка с глупыми человеческими глазами, мы закрасили его, но если приглядеться, то все равно увидишь его очертания. В самой квартире все прошпаклевано, залатано и отмыто. Стены покрыты краской, яркой, как внутренности человека. Подходящий к ним по цвету новый линолеум ежедневно моется Мамой или мной.
В каждой квартире, что мы жили, была холодная комната, где в мешках ждала глажки мятая одежда. В этой холодной комнате, куда никто не любил входить, за холодными мешками, вероятно, присматривал призрак. «О, благословенный призрак мятой одежды, оставь меня в покое, к чертям собачьим».
Крысы в стенах пищали словно птицы. Какое-то громыхание и чье-то карабканье с другой стороны. Шум, как от потревоженного гравия, от осыпающихся лепестков. Отшелушившаяся штукатурка. Я не осмеливалась выбираться из кровати по ночам. Даже для того, чтобы пописать. Уж лучше я намочу постель, чем окажусь в темноте.
Рядом храпят братья. Мама и Папа шепчутся в своей комнате. Локти и теплые коленки. Убирайся с моей стороны кровати, а не то я побью тебя. Сон на животе, перевертывание подушки на холодную сторону, отирание пыли с ног. Ко мне приходит сон.
Старый дом, наш дом, уродливый старый ботинок. Мы полируем, и вытираем пыль, и красим, и моем, чиним то, что можно починить, но все без толку. Он выглядит таким же грязным, как и всегда.
Хорошие новости о нашем новом доме на Эльдорадо-стрит хороши не для всех. Папа и Бабуля возвращаются в Чикаго в великолепном настроении, и они слепы и глухи к тому, что многие вокруг них злы. Дядюшка Малыш и Тетушка Нинфа обижены, и я их не виню. Ведь такова, в конце концов, благодарность за то, что они все эти месяцы заботились о Бабуле. Дядюшка Толстоморд и Тетушка Лича обижены еще пуще: «А мы что? Нарисованные? Разве помощь нам нужна меньше, чем Тарзану? Эти деньги получены от продажи дома на улице Судьбы, и их надо бы разделить между всеми членами семьи. Наш отец всегда так говорил». – «Какая чепуха, – возмущается Бабуля. – Иносенсио нуждается больше вас всех, ведь у него «семеро сыновей». А если вам приспичило спорить о наследстве, то подождите хотя бы, пока я помру».
Плохие чувства, они как утечка газа. Слабое шипение кончается чем-то ужасным.
Но Папа и Мама игнорируют семейную распрю. Но ночам они шепчутся о своих планах.
– И там сзади есть маленькая квартирка – для мамы, разумеется.
– Твоей мамы? А я думала, у нее будет собственный дом. Ты не говорил мне, что она будет жить с нами.
– Ну… она не останется с нами навечно, верно?
Уходит много времени на то, чтобы избавиться от наших вещей и упаковать только предметы первой необходимости. Кое-что мы отправляем на арендованном грузовике, кое-что остается у мальчиков в Чикаго, а кое-что просто разбивается или теряется, или и то, и другое. Какую-то мебель мы продаем и много что раздаем даром. А остальное помещаем на склад. «Не беспокойся, – обещает Папа Маме. – Когда мы приедем туда, я сделаю тебе новую мебель». Но многие наши вещи достаточно старые, и Мама рада избавиться от них. Единственное, что она хочет сохранить, так это ее розовые кусты, и Тото послушно выкапывает их и помещает в пластиковые ведра.
Когда мы наконец загружаем в прицеп Бабулин ореховый шкаф, завернутый в зеленые чехлы для перевозки, то начинаем выглядеть, как говорит Папа, словно «венгры». Папа подстрекает нас расставаться с вещами. А если мы не желаем этого делать, он сам выбрасывает их, когда мы не видим. «Все хорошо, я куплю тебе новую в Техасе».
