Вот что она чувствовала и теперь, когда умирала, и жизнь отпускала ее. Тепло соленой воды благоденствия. Вода несла ее, и душа вытекала из ее жизни. Растворение и одновременно возникновение. Это наполнило ее такими сильными чувствами, что она перестала сдерживаться и позволила себе выплыть из тела, из этого якоря, привязывающего ее к жизни, позволила себе стать ничем, стать всем – маленьким и большим, великим и ничтожным, важным и непритязательным. Дождевой лужей и упавшим в нее пером, разбившим отражение неба в воде, обетными свечами, мерцающими сквозь синее кобальтовое стекло, раскрытыми нотами вальса без названия, паром над глиняной миской с рисом в бобовом бульоне и паром от свежего комка лошадиного навоза. Всем, всем. Мудрым, хрупким, простым, неясным. И это было хорошо, и радостно, и благословенно.
В ту ночь, что умирает Бабуля, Мама велит нам открыть все окна в доме. Все. Хотя на дворе январь. Хотя сейчас середина ночи. Хотя Бабуля умирает в больнице, а не в комнатке при кухне. Потому что в тот момент, что Ужасная Бабуля закрывает глаза и издает последний икающий вздох, костлявая Смерть со своей собакой бежит по железнодорожным путям, по которым прибыл устроивший Мексиканскую революцию Мадеро, проносится над автостоянками в центре, над домами в южной части Сан-Антонио и добирается до нашего дома на Эльдорадо-стрит, и Мама говорит: «Я не могу спать, потому что здесь воняет тухлым
Я не чувствую никакого запаха, но делаю, что велено, – открываю окна.
И тогда я начинаю думать о тех вещах, о которых думать не следует. О толстом куске
И вот она я, только что рожденная, завернутая в новое фланелевое одеяло, с волосами мокрыми, как теленок, и с лицом все еще вытянутым после прохождения через родовые пути, и вот моя Мама – стоит на перекрестке Холстед и Максвелл с сэндвичем со свиной котлетой в руке, и мужчина с золотыми зубами, что продает часы, и продавец воздушных шариков с его ужасными шариками в форме презервативов, и стоящий на другой стороне улицы Гарольд, с которым Папа вечно ругается, когда покупает у него ботинки, и «Ла Милагроса», где полно мышей. Не смотри!
Вот о чем я думаю вместо того, чтобы думать о молитве, которую пытаюсь вознести, потому что никак не могу сообразить, что бы такое сказать Бабуле, которая всего-навсего мать моего Папы и никто мне. Чем больше я стараюсь думать о
Можно быть членом королевской семьи и при этом человеком бедным. У тебя может не быть денег на хорошую одежду, и все же ты лучше девиц с крысиными лицами и гнилыми зубами, что выплевывают тебе вслед плохие слова.
– Надо потуже затянуть пояса по крайней мере на год, – говорит Мама. – До тех пор, пока мы снова не встанем на ноги.
