Она говорила «твоя мать», или «ваша бабушка», или «ваша жена», пока Маленький Дедуля был жив. Но в глаза она никогда ничего такого не говорила. Она привлекала ее внимание, как животное, взглядом. Она не могла позвать ее из другой комнаты. Ей надо было смотреть на нее, чтобы сказать: «Телефон. Это вас». Или: «Ваш сын хочет знать, сделаете ли вы для него
А теперь, когда у матери мужа случился инсульт, она наконец осмеливается обращаться к ней так, как считает уместным. Она фамильярно называет ее
– Ну, мой крест, какую работу ты придумала для меня сегодня? – Так она говорит, когда Папы нет дома.
Бабуля доставляет массу
– Что? Ты все еще жива? Господи! – говорит Мама каждое утро, когда приходит к Бабуле.
Какое же это тяжкое дело – умирать. Ты думаешь, все произойдет как в кино, но это не так. Ужас угасающего тела, просто угасающего, и неудобства от этого угасания, постепенного и непрерывного. Я пообещала Маме, что буду помогать ей что есть сил, но, по правде говоря, у меня не хватает мужества смотреть на все это, когда мне полагается смотреть. Это Мама выполняет всю грязную работу, тяжелую работу, она поднимает Бабулю, и меняет белье, и обтирает ее, и кормит, словно жизнь наказала их обеих таким вот образом.
Однажды Мама поднимает Бабулю с кровати. Та весит примерно как охапка хвороста, замерзшего и безумного. Не стоит никакого труда втащить ее наверх по лестнице и донести до окна. Бескрайнее небо. Крыша, водосточная труба, проклятый пекан. Мама доносит Бабулю до лестничной площадки и останавливается.
Если бы лицо Бабули ничего не выражало, может, эта история была бы другой историей. Но в этот самый момент левый глаз Бабули решает высказаться и из него вытекает немного влаги. Печаль? Пыль? Ну кто знает? И этого достаточно для того, чтобы Мама опомнилась. Она относит Бабулю обратно в ее комнату и кладет на кровать под изображения Девы Гваделупской и Ракель Уэлч.
– Пирожок мой сладенький, – говорит Вива, целуя воздух у моей щеки и покачиваясь на джинсовых платформах. Хипповый запах пачули смешивается с запахом жареной еды, переполняющим столовую. Ее юбка подвернута столько раз, что ей приходится исполнить что-то вроде шимми, когда она садится напротив меня. Вива складывает губы в слово «привет», обращенное к нескольким ученицам постарше, наклоняется вперед и ложится на стол, чтобы сказать мне то, что хочет сказать.
И тут она выдает свое коронное:
– Лала, ты должна пообещать, что никому не скажешь о том, что я тебе скажу. Ни одной живой душе. Обещаешь, о’кей? Ты обалдеешь.
Она сильно вдыхает в себя воздух и добавляет:
– Угадай, о чем я!
И потом, когда я пожимаю плечами и сдаюсь:
– Нет, не могу угадать. Честно. Не могу. Черт. Давай выкладывай, или не будешь?
– Никогда не угадаешь, что сказал мне Зорро. Ни за что на свете. О, это совершенно прекрасно, это бомба. Пообещай, что никому не скажешь.
– Да хватит тебе, обещаю.
Она приподнимает плечи, бровки взлетают вверх, как подброшенные в воздух шляпки:
– Мы помолвлены!
Видит бог, я чувствую себя так, будто она вдарила мне по голове носком с камешками в нем.
– А как же Сан-Франциско? Ты же говорила, мы поедем в Сан-Франциско.
– Одно другому не мешает. Мы поедем в Сан-Франциско все вместе. Ты, я и Зорро. Ты будешь доедать картошку-фри?
– А как же «свобода – это когда тебе нечего терять»? А как же наши планы?
– Черт, не надо на меня злиться. Я сказала, что помолвлена, а не что умираю. Мы по-прежнему едем туда. И по-прежнему можем быть соавторами песен. Но у поэтов, знаешь ли, есть личная жизнь.
Я не верю, что это говорит Вива. При мысли о мистере Дарко, следующем за нами повсюду, даже в «Вулворт», я чуть не плачу.
– Я плохо себя чувствую, – говорю я.
– Эй! Не сходи с ума. А я-то думала, ты порадуешься за меня.
– Ты ведешь себя как ребенок. Разве ты не понимаешь, что он старик? Придурок. Совсем дряхлый. Ему тридцать лет, у него на лице морщины, как оригами. И кстати, если ты вдруг забыла, ты вполне можешь засадить его в тюрьму.
