– Ты сама рассуждаешь как старуха. Я взрослая для своего возраста, говорит Зорро. Я, как это называется, скороспелка. Я всегда была такой. И вообще, о чем это мы с тобой говорим? Мы же с ним не собираемся сразу пожениться, а просто помолвлены, понимаешь? Помолвлены. И можем подождать до тех пор, пока я закончу школу, пока мне исполнится восемнадцать, и тогда мне не придется ни у кого спрашивать разрешения.
– Но ты же говорила, что когда мы закончим в школу, то поедем в Сан-Франциско, а я закончу ее только через три года.
– Ла, да не ной ты так. Одно дело, если бы ты просто расстроилась, но нытья я не переношу.
Будущая миссис Зоран Дарко вываливает на стол содержимое сумочки и начинает поправлять свой макияж. Опускает мизинец в баночку с блеском для губ и достает противный комочек сверкающей смазки цвета раздавленной земляники, не отрывая взгляда от небольшого зеркальца, наносит ее себе на губы, и ее рот начинает походить на пончик с джемом. Затем вытирает мизинец о стол, треща и щебеча, как те попугайчики, что мы видели на подвальном этаже «Вулворта».
– Ты разбиваешь мне сердце, – говорит Вива, работая с пурпурными тенями для глаз. – Сама должна понимать. Ты похожа на больших плюшевых медведей на ярмарках. Послушай, сладенькая, все просто. Ты – автор
Рот Вивы открывается и закрывается, ее выщипанные брови взлетают и опускаются. Снова и снова. Все как всегда. Она говорит, а я не произношу ни слова. Снова, и снова, и снова.
Когда она была ребенком, ее отец женился во второй раз. Тогда это произошло впервые. И повторилось, когда она затерялась среди племени Тетушки Фины и о ней забыли все, кроме выказывающего к ней нездоровой интерес Дядюшки Пио. До того, как Нарсисо заметил ее и спас из того сумасшедшего дома.
Бабуля вновь стала видимой, только когда ее тело, претерпев изменения, стало привлекать внимание мужчин. Но потом это внимание сошло на нет, поскольку оно опять стало неотвратимо меняться и горбиться после рождения каждого ребенка. И, утратив тщеславие и перестав заботиться о себе, она начала исчезать. Мужчины больше не смотрели на нее, а общество не придавало ей большого значения, ведь она уже исполнила роль матери.
В сорок с лишним она прекрасно понимала, какую роль призвана играть в обществе, и потому стала сварливой и подверженной печали, которая то внезапно охватывала ее, то столь же внезапно отпускала. И в конце концов она привыкла к тому, что ее игнорируют, что ее не видят, что мужчины не поднимают голову, не смотрят ей вслед, как некогда, и это стало некоторым облегчением для нее, обернулось некоторым спокойствием, словно убрали нож.
Теперь, когда она была больна и дыхание у нее стало тяжелым, а сознание то возвращалось к ней, то покидало, ее не оставляло знакомое чувство, будто ее тело снова исчезает. И это одновременно доставляло удовольствие и пугало.
Она становилась невидимой. Она становилась невидимой. Это было то, чего она боялась всю свою жизнь. Ее тело, гребная лодка без весел и руля, плыло по течению. Она не должна была ничего делать, кроме как быть. Словно плыла по лагуне с теплой водой.
Однажды, когда ее дети были маленькими, она почувствовала себя так же на пляже в Юкатане. Это было в один из тех раз, что Нарсисо повез свою семью на отдых. После долгого, жаркого путешествия на автомобиле из Мериды они остановились у небольшой лагуны, где вода была чистой, словно воздух. Нарсисо и дети ушли на поиски еды и напитков, оставив наконец ее в покое.
Соледад легла на мелководье на рифленый песок. Под спиной у нее был этот мягкий песок, океан плескался о берег, небо безмятежно проглядывало сквозь пальмовые ветви, и свет счастливо смеялся на сине-зеленой поверхности океана и листьев. Соледад ненадолго заснула, а вода лизала мочки ее ушей и нашептывала что-то такое, чего ей не требовалось понимать. Мир и радость, охватившие ее, она будет вспоминать всегда, когда нужно будет успокоиться.
