–Ничего страшного, подготовитесь. В следующий раз ждем, – и кивнул на выпирающий живот Ники:
–Счастливо вам разродиться.
От возмущения, обиды у Ники подскочило давление. К матери за сочувствием, естественно, не пошла. О судействе Елена и слышать не хотела:
– Вероника, ты сама говоришь – у твоей судьи глаза как стеклянные. Каста неприкасаемых, на российский лад. Зачем тебе туда? Работаешь помощником судьи и работай.
– Мать твою… да сколько можно! Опять лезешь не в свое дело! Пойми, мне эта работа вот где сидит! Судья моя… Я почти все за нее, она только рот открывает. А сколько барства, спеси. Зарплата в три раза больше моей! А я умнее, способнее ее в разы! И я жить хочу по-человечески!..
***
– … Раз жить хочет по-человечески, оставь ее в покое. Я тебе, дочка, русским языком говорю, не цепляйся к Нике. Вы и так на ножах… Пусть как хочет тропу свою топчет. Это ее путь-дорожка. – Голос матери в телефонной трубке слегка простужен:
– Что ты говоришь? Слезы все выплакала? А ты чаще лук режь да лицо не отворачивай. Поплачь. Хреновое дело, если плакать разучилась. Душа без слез, как земля без дождя. Вон мужики редко плачут. А бабы дольше живут. Ты, Ленка, смотри в мужика не превращайся.
Римма Павловна закашлялась, выпив воды, продолжила:
– Совет я тебе, дочка, дам. Напиши Нике письмо. Помнишь, когда отец умер, мы с тобой разругались. Уж очень больно ты, как каток, по мне прошлась. Додумалась такое сказать: « Папа имел право на счастье, потому и гулял…» Ни сострадания ко мне, ни слезинки… Я потому не удержалась, письмо тебе написала. Ты, правда, два месяца в ответ ни слова. Но потом все как-то утихло. Ты, моя девочка, прощения попросила. Вот и напиши своей дочке письмо. Если глаза в глаза не можете, если трясет от звука голоса, то давайте на бумаге. Она, бумага, все стерпит.
***
Ох, и досталось тем бумажным листкам материнского письма Елене… Взрыв гнева на выходку дочери (посмела отца защищать…), застарелые обиды застилали старческие глаза. Негодование пропитывало строки. Привычно аккуратный почерк размашист, в помарках. Вспоминая, вымещала Римма Павловна на бумаге злость по поводу не только взрослых, но и детских прегрешений дочери. Особый акцент на выброшенное в мусорное ведро столовое серебро.
В обязанности шестилетней Лены входило мытье посуды. Дня не проходило без материнского крика: « Эти ложки надо вычищать до блеска! Они серебряные, старинные. Твоим детям достанутся…» Детям ни вилки, ни ложки не достались. Ленка как-то пожаловалась соседской девчонке. У нее дома из серебра не ели – обходились алюминием. Следуя совету подружки, Леночка одним махом взяла да выбросила ненавистные ей предметы социального неравенства. Столовые приборы в их доме покупались теперь из нержавейки.
Припомнила мать Елене и как, учась еще в школе, та связалась с дурной кампанией (собирались стайкой – слушали иностранную музыку, немного вина, пару затяжек сигаретой, до секса дело не доходило). От возмущения у Риммы Павловны белело лицо: « Нет, чтоб в институт готовиться, ты по танцам шлялась… в аттестате зрелости две тройки! Я, уважаемый человек в городе, из-за тебя чуть со стыда не сгорела…»
Много чего в письме вспоминалось по мелочам. Но концовка была ударной. Выплеск самого наболевшего: « Я замуж за твоего отца девушкой вышла. До него ни с кем даже не целовалась! А ты, стыда ни капли, хвостом вертела туда-сюда! Так где справедливость?! Меня муж не любил. А тебя твой Илья на руках носит! Что, дочка, видать, правду люди говорят: из блядей жены хорошие выходят… »
Прочитав письмо, Елена минут пять сидела в оцепенении. Крыть нечем – против правды не попрешь… Но, спрашивается, зачем ей, Елене, уже самой матери двоих взрослых детей, такая правда?!
Первое желание – ответить тем же, дать сдачу. Взяв лист бумаги, Елена, тяжело дыша, плохо пишущей ручкой нацарапала слова: « А ты, мама, помнишь?..» Затем застарелые детские обиды рассыпались по листку бумаги, как неперебранная гречневая крупа из порванного пакета. Исписанные листки то вкладывались, то вытаскивались из конверта, что-то еще дописывалось… Метания прекратила лента приклеивания. Но…незадача. Случайно пролитая Ильей чашка чая залила лежащий на столе конверт. Елена расплакалась.
– Лена, ты чего? Что случилось?
– Оставь меня в покое!
Схватив конверт, она выбежала из комнаты. Полчаса стояла на балконе, изредка всхлипывая, глотала воздух. Илья, прирученный к таким отлучкам, на рожон не лез:
– Ленка, я в булочную.
