Чуйка не подвела. Около одиннадцати вечера у калитки дачного дома послышалась возня. Лев Викторович, поднявшись на второй этаж, стоял у приоткрытого окна. Слегка отодвинув штору, наблюдал, как двое парней невысокого роста перелезли через забор. Затем взял в руку нож, затаился в складках шторы. Минут пять ждал, пока хулиганы приставят трехметровую лестницу к стене дома, начнут двигаться вверх к окну второго этажа. Что там в эти мгновения проворачивалось в голове мужчины, сжимающего в руке кухонный нож для разделки мяса, оно, по идее, не надо знать никому. Больное это знание, дурное занятие – лезть в чужие потемки, где душа опять впадает в беспросветность. Готовясь к обороне, показывает клыки…
И, слава богу, – человеческий голос соседа по даче:
– Вы, куда, уроды, лезете?! Я милицию вызвал! А ну, брысь, сволочуги малолетние!
И выпал нож из онемевшей руки, гулко ударившись об пол. Рывком расстегнулся ворот рубахи. Но не стучали зубы о стекло выпитого залпом стакана воды, не выплеснулось из души желание наказать…
… Отца Елены хоронили с воинскими почестями. Народу – яблоку негде упасть. Соседки по подъезду, с красными носами от слез, охали:
– И что это за болезнь, за пару месяцев сгореть. И какой человек – святой! Всем помогал, за всех душа болела.
***
Телефонный гудок, с минуту индийская музыка заставки: ***
– Алло, Илья! А ты знаешь, что Ника…
– Лена, я знаю.
– Илья! Да как ты мог…
– Извини, говорить не могу, позже перезвоню.
– Чего голосишь?.. Ты хотела забор – получила. Ты, Ленка, у нас, едрена мать, писательница, тебе покой нужен. Тебя ж трясло от дочери, зятя. А чего сейчас голосишь? Хорош реветь. Ника, говорит, две химиотерапии сделала. Вроде улучшение. Да не реви ты…
***
Ровный гул самолета. Внезапно громкий хлопок. Окно иллюминатора вдруг треснуло, стало засасывать сидевшую вблизи женщину. Какие-то мужчины, с искаженными от ужаса лицами, с трудом вытащили ее, израненную, еле дышащую. Пассажиры в кислородных масках. Стюардесса с безукоризненным маникюром, делающая сэлфи с израненной женщиной. Ника, в холодном поту, проснулась от собственного крика.
И – стук в окно. Подошла, открыла штору. Мать. Первое желание задернуть штору, не видеть, не слышать. Выпила стакан воды. Через край шторы бросила взгляд во двор. Мать сидела на крыльце, руками обхватив голову.
– Никуся, смотри, тебе веником париться нельзя. Сиди, просто катай катушки. Я чуток ковшом на камни, пару поддам. Доча ты моя родная, дай я тебе спину как в детстве потру…
Две слегка полноватые высокие женщины сидели на деревянной скамье хорошо протопленной бани. Та, что помоложе, положила голову на плечо той, что постарше. Время от времени на раскаленные камни плескалась с шипением вода. Лица прикрывались ладонями рук, чтобы не обжечь глаза. Учащенное дыхание и молчание. А после в предбаннике, завернувшись в чистые простыни, пили зеленый чай с лимоном. Ника вспоминала Сосновку, как они с Андреем, напарившись в бане, с разбега прыгали в холодную воду озера.
– Мама, ты сейчас о чем думаешь?
– Да еще надо мыться, вон катушек сколько.
– Мам, что я наделала…У меня, когда в загсе с Андреем расписывалась, в животе Оля была… Я клятву давала и в горе и радости… А теперь – на Ольку может перекинуться?..
– Сплюнь три раза. Господь милостив… Ты о главном сейчас думай. Хворь побороть надо. Одними лекарствами не обойтись.
– Знаешь, мам, мне в поликлинике женщина-врач по поводу рака картинку нарисовала. Вот представь комнату, где раньше конюшня была. На полу плевки, грязь, навоз. А сверху все коврами дорогими прикрыто. Евроремонт. Мебель добротная. Только вонь все равно просачивается. Освежители воздуха уже не помогают. Живущие в такой комнате чахнут. А ковры убрать, грязь с пола соскоблить не торопятся. Могут поменять жилище. Новую жизнь начать. Но, по словам той докторши, пока конюшню за собой не вычистить, все повторится вновь. Это, кажется, что жизнь с чистого листа дается. С прошлых жизней такой шлейф тянется – жуть! Вон сколько детей больных. С каждым годом больше и больше.
– Да, дочка. Вот и Высоцкий про коней пел… Страсти эти, мордасти… Табун лошадей диких все на своем пути сносит. А загнанных обычно пристреливают. Права, трижды права та врач: раз на земле живем, вольно – невольно грешим. Это только святые идут, ног не пачкая. Но и они не сразу святыми стали. Как ни крути, все через грех проходят. Конюшни надо чистить. Сознание надо менять. Вот ты, Ника, хорошо говоришь, вроде понимаешь. Так уйди из суда. Откажись от затеи стать судьей. Сдай экзамен в адвокатскую коллегию. Хватка у тебя есть, знаний достаточно. Защищай людей. Тебе жизнь подсказывает – кому-то можно судить, а тебе нельзя! «Не судите, да не будете судимы».
– Ой, мам, так хорошо сидим. Не начинай…
***
Светло зеленые глаза, коричневым цветом подкрашены брови, подростковые прыщи на лбу скрывали тональный крем и челка каштановых с рыжеватым отливом волос. Глядя в зеркало, Оля улыбалась сама себе.
