Интересовала меня и психология таких подпольных кулачков. Сталкивался я с ними и на людях, и без посторонних глаз, догадывался о их чувствах ко мне, а то и со стороны приходили в мой адрес и предупреждения, и обвинения в самых страшных грехах. И понимал, ох как понимал, как выглядел когда-то истинный кулак по средней Руси, где пошире поля! И узнавал я для себя, что почти все местные подпольные кулачки как-то да связаны с прежним звероватым кулачеством. Были это не местные люди, не коренные жители. Попали они сюда вместе с батюшкой-кулаком эдак лет сорок тому назад, и перебрался их батюшка на Север, расстался в прежние времена с раздольным широкопольем совсем не по своей воле. И ни один местный житель, ни один коренной карел, ни один коренной славянин не умыкали потихоньку земличку и не лезли в первый ряд на городском рынке.
Так и заключили мы с главным агрономом совхоза: «Хоть и не массовое это явление, но опасное по своей социальной сути». И принялись мы наводить порядок. Правда, для наведения порядка потребовалось мне беспокоить Обком партии, но порядок все-таки стали наводить, к ропоту подпольных кулачков не прислушивались, и ряды потомственных ретивых хозяев значительно поредели.
Измерили клочковые огороды и у меня под окном, занесли обнаруженную землю в соответствующую книгу, закрепили невеликие сетки за нуждающимися, и наступила у нас на берегу озера относительная тишина, и тут же около притихших огородов появились самые разные птички…
Да, потребовалось мне это трудное вступление, чтобы начать рассказ о самых обыкновенных певчих птичках — о двух каменках, что первыми поселились в кустах у огородов, и о семейке трясогузок. И странного ничего нет в этом вступлении, ибо вели себя на клочковых огородах подпольные кулачки так, что боялись их даже птицы.
Сразу за клочковыми огородами узкой, но тесной полоской стояли у болотинки ивовые кусты, попадались среди них и невысокие, но крепкие березки. Стояла бы и стояла эта живая изгородь, прикрывая картошку от солнца, собирая к огороду птиц. Но разве способен человек, захвативший огород в коротком разбойном набеге, задуматься о каких-то птичках. И рубили крепкие березки на колы для огородов, сносили кусты и дерн, расширяя территорию набега. И посводили кусты до того, что не стала гнездиться там ни одна птичка, а в жаркие лета, потеряв защиту, стала гореть на корню и сама картошка.
Но набеги остановили, на огороде появились новые хозяева, собравшиеся быть здесь не один год, и кустики стали выправляться, расти, и в первую же тихую весну заметил я около кустов птичку с подведенными глазками, бойкую птичку-каменку. Не успел я разглядеть как следует каменку, как усмотрел в кустах и трясогузку, и теперь каждое утро встречал я вместе с птичками…
Блаженным покажется иному человеку любование птичками на заборе… Ну и глуп же ты, братец, когда считаешь, что любуются лишь яркими перышками да вострым носком. Далек ты от мысли, что любая птица расскажет человеку, что есть настоящая живая жизнь там, где она, птичка, поселилась.
Страшен лес, где не слышно птичьих песен, — болен такой лес неизлечимой болезнью. Пусто, как на кладбище, в таком поле, где не видно и не слышно птиц, — ядовито это поле и не только для птиц, но и для человека. А поет, вызванивает в лесу зяблик, заливается жаворонок над полем, гомонят по-над озером чайки, пересвистываются через реку кулики, чирикают воробьи под окном — есть жизнь, любы-дороги птицам и твой дом, и твоя река, и твое озеро, и твое поле, и твой лес, есть живая, настоящая жизнь, нужная и тебе и всякой живой твари…
Поэтому и тошно было у меня на душе, когда приехал я в новый дом и не нашел под крышей гнезда ласточки, не приметил у скворечника скворца, не услышал по осени синичек и даже не встретил воробьев. Только к зиме над изуродованными огородами стали показываться серые угрюмые вороны.
Появлялись эти вороньи отряды откуда-то с северо-востока, уходили куда-то на северо-запад, и пока летели, появлялись около моего дома, не изменяли выбранного или назначенного им маршрута. Догадался я, что это были не свои, а перелетные птицы, уходившие с дальнего Севера в теплые края. Так оно и получалось. Покаркает, повозится на огородах, на болоте воронья стая, снимется неслышно и, крадучись, по-вороньи обходя поселок, потянется, поползет дальше. Уйдет один отряд, явится на его место другой. И шел этот неспешный вороний перелет-кочевье до самых снегов. А потом оборвался, и всю зиму не видел я из окна своего дома никаких ворон. Да и в поселке этих птиц никак не прибавилось.
