Показались мне по сырой погоде и большие синички — уже не две, а целая дружная по первым осенним дням стайка-семейка. Отыскали они и мою кормушку, все проверили и, пожалуй, все запомнили.
А со снегом появились у меня на огороде северные воробушки — чечетки. Когда снег таял, уходил с огородов, чечетки близко к дому не подлетали, а стоило задержаться снежку, как густая стайка щебечущих птичек с крыла падала прямо ко мне под окно. Угощал я чечеток коноплей, просом, и, быстро-быстро перебирая лапками, мелькали эти шустрые птички среди сухих былинок, неумолчно переговариваясь друг с другом: «Чей-счет, чей-счет?»
Но зима была близко, чечеткам предстояло зимнее кочевье, и они вскоре улетели. И остался я на зиму лишь с синицами да воробьями…
Говорил я уже, что не велись воробьи около моего дома в первую мою зиму. Люди бросили дом, оставили огород, и ушли отсюда даже эти птицы. Но вот снова появился в доме человек, и воробьи пожаловали в гости.
Показались мне воробьи лишь в середине лета, когда вывели воробьят и научили их летать. И тогда целыми семейками стали наведываться ко мне эти простенькие птички. Копошились они на грядках, но ничего не трогали и, как я приметил, занимались больше ловлей бабочек-капустниц, что пожаловали в этот год на огороды в большом числе.
Ловили воробьи этих бабочек настойчиво. Не кувыркались в воздухе, как трясогузки, не носились за добычей, как ласточки-касаточки, а, завидев бабочку, упрямо устремлялись к ней и не бросали начатого дела до тех пор, пока бабочка не попадалась. И смешно было иногда смотреть, как промахивался другой неумелый охотник, промахивался раз, второй, падал на гряду, отряхивался и все-таки добивался своего этот работяга неутомимый воробей.
Была у меня к воробьям особая любовь, была и зависть к этой неунывающей птичке: умела она скромно жить в вечном труде, умела сносить все, что посылала ей холодная и голодная зима, умела не мерзнуть даже в самые лютые морозы и вечно подбадривать себя негромким, но ясным: «Жив-жив, жив-жив».
— Конечно, жив. Конечно, живем, бродяжка, — скажешь порой воробью, дожившему вместе с тобой до весны. — Живем и жить будем. Вот так-то, дружок!
И хотелось мне, чтобы эти смышленые и находчивые птицы поселились у меня в доме. И место для них было подходящее, и на угощения я не скупился все лето, всю осень и всю зиму. Но не тут-то было. Прилетали ко мне воробьи всю осень и всю зиму каждый день, если день выпадал сносным, подбирали все, что я им подносил, верещали под окнами, веселили меня с утра до вечера, а к вечеру улетали куда-то к себе, на поселок, где и проводили ночь. Так и жили мы друзьями-гостями до самой весны. Но весной наши отношения изменились, и стали мы тогда не гостями, а друзьями-соседями.
Кончалась зима. Длиннее становились дни, и у стены дома на солнцепеке осел и покосился седой морозный сугроб. А потом над сугробом вспыхнула робким огоньком первая весенняя капель. Капель налилась, потяжелела и маленьким солнышком мелькнула сверху вниз.
И почти тут же у меня под окном раздался громкий, задиристый воробьиный крик. А следом за этим три воробья взмыли к самой крыше, сбились в серый комок и, кувыркаясь, трепеща крылышками, свалились вниз на подтаявший сугроб.
Началась весна, начались воробьиные ссоры, и все ниже и ниже стала опускаться с крыши большая голубая сосулька. Тут-то и заметил я, что мои воробьи вроде бы никуда не стали улетать на ночь. Дождался я нового вечера и совсем точно узнал, что воробьи забираются теперь спать под крышу моего дома. А потом я увидел воробья с соломинкой в клюве. Он сидел на проводе над самым окном и с любопытством заглядывал ко мне в комнату…
Теперь каждое утро я внимательно прислушивался: не раздастся ли в гнезде под крышей писк птенцов. И птенцы скоро запищали. Запищали и там, куда старый воробей носил соломинки, запищали и еще в одном месте — выходит, что другое гнездо я как-то просмотрел. Но зато потом я очень внимательно наблюдал и за птенцами, и за их родителями.
И не удивился я, когда заметил, что носят мои воробьи своим птенцам и бабочек, и мух, и комаров, и гусениц. Знал я, что первый друг и помощник человеку и в городе, и на селе наш «доморощенный» воробей, который целыми днями крутится и крутится под ногами что-то выискивая, что-то высматривая. И так без конца до самой осени, пока не вырастит всех своих птенцов. А до осени приходится воробью выращивать и учить летать не одно, а целых два или три поколения желторотых ненасытных воробушков.
Вот и посудите сами, кого должен я благодарить теперь за урожай на своем огороде… Конечно, неутомимого работягу, серого воробья, что, попискивая, покрикивая для храбрости и веселья, денно и нощно торчит у меня под окном.
