Вернописец Храбър с большим интересом, если не сказать с изумлением слушал Отпетова и внимательно вглядывался в его лицо, выискивая в нем хотя бы бледную тень смущения, неловкости или неуверенности – но таковых и в помине не было. Единственно, что ему удалось уловить – так это тщательно скрываемую тревогу, метавшуюся где-то в самой глубине глаз, из которых, казалось, совершенно исчезли волчьи искры. И если другие служители «Неугасимой» разинули рты от нежданности сообщенного, то он сделал то же самое в изумлении столь чудовищной наглостью – Отпетов, не сморгнув глазом, напропалую врал о своем присутствии при выселении экс-Тирранниссимуса. Очевидно, ему кто-то сообщил в общих чертах, может быть, тоже основываясь на слухах, о произошедшем минувшей ночью, и он теперь решил блеснуть своей осведомленностью и допуском к самым секретным делам Митрополии, что, по его разумению, должно было еще выше поднять его престиж в рядах подчиненных, вселив в них дополнительный трепет от сознания его величия и могущества. Вернописец Храбър и раньше догадывался, что Главный Настоятель не столь уж приобщен к важным тайным делам высших сфер, как он это пытается изобразить, и даже подозревал его в некотором фанфаронстве и выдаваемом за случайный «проговор» хвастовстве, он допускал также мысль, что в своих высказываниях о связях в верхах, тот порой приукрашивает истинное положение вещей, но столь наглую ложь слышал из его уст впервые, ложь совершенно очевидную, потому что он лично сам точно знал – Отпетова на площади не было. При его-то телесах да затеряться в столь немноголюдной кучке свидетелей, в которой Вернописец Храбър разглядел и запомнил каждое лицо… Но тревога, мелькнувшая в глазах Настоятеля, не имела связи с самим фактом вранья, всякому, хоть в малой степени знакомому с биографией Отпетова, были известны как его роль в период, относящийся к последним годам правления Иосафа-ака, так и распеваемые им дифирамбы, не смолкавшие и в три года, что последовали за смертью Тирранниссимуса, ввиду того, что не имелось никаких указаний на предмет изменения отношения к высокопоставленному покойнику – инструкции на сей счет полностью отсутствовали – был, можно сказать совершенный молчок и каждому предоставлялась возможность решать эту проблему самостоятельно. По всему выходило, что Отпетов не сумел своевременно сориентироваться, сбитый с толку фактом захоронения экс-диктатора в Священной Усыпальнице, что на его взгляд служило бесспорным доказательством, что тот «в большом порядке». Не насторожило его даже то обстоятельство, что по смерти Иосафа-ака сам он был тут же отстранен от высокой должности, занимаемой им в течение нескольких лет в Приказе Правословных Сочинителей, сокращенно именуемом ППС. Должность эта, а главное дела, вершимые им, состоя в ней, и стали тем фундаментом, на котором со сказочной быстротой построилось здание его личного благополучия на стезе конкретного руководителя и контроля за всей сочинительской братией, и производимой ею творческой продукцией. Свое отстранение он расценил как козни и сведение личных счетов за прижим сочинителей и режим, установленный им в ППС. Теперь же выходило, что он совершил стратегическую ошибку, не успев вовремя целиком и полностью отречься от того периода своей деятельности и от Иосафа-Ака, как такового. Тирранниссимус никогда до личных контактов с Отпетовым не снисходил, хотя негласно и направлял все крупнейшие акции данного Приказа, но делал это через своих подручных, сначала через небезызвестного отца Геростратия, а потом через никому поначалу не известного кардинала Останкина, являвшегося до конца своих дней для всех темной лошадкой. Но связь, хотя и косвенная между Иосафом-ака и Отпетовым была, и этим объяснялась та поспешность и ретивость, с которой Отпетов кинулся теперь направлять своих подручных и переводить «Неугасимую лампаду» на новые, еще полностью неведомы даже ему самому рельсы отмежевания от своего недавнего благодетеля.