Имея за плечами подобное – не самое высокое, но и не самое низкое социальное происхождение, юный Иосаф очень скоро – возможно, что и подстрекаемый своей метой – решил занять такое социальное положение, выше которого бы никого не было, а для этого существовал только один путь – пробиться в профессиональные Тирранны. Здесь нет необходимости рассматривать весь этот путь или даже какие-то отдельные его этапы – все это уже тысячу раз описано в тысячах различных книг, и все они все равно не дают истинной картины жизни этой, как выясняется при внимательном рассмотрении, совсем не оригинальной личности. Для нас сейчас важно другое – тот факт, что Святейший Иосаф-ака, как это ни удивительно, сумел стать фигурой номер один, не являясь даже Патриархом, и, занимая, в патриархальной иерархии должность номер два, а между тем Патриарха, при его несомненном наличии, вроде бы, как и не существовало вовсе. Нет, вообще-то он был, и существовал в природе и обществе, но существовал как бы номинально – все о нем знали, даже регулярно его вновь и вновь избирали на этот пост, а правил всем недоучившийся в семинарии сапожников сын. Правда, его официально принятое социальное происхождение никого не могло шокировать – ведь и Сын-Бог был записан в Крещальной книге как сын ремесленника – плотника Иосифа, принявшего, как известно, жену свою тоже с некоторым багажом, в чем, честно говоря, ничего зазорного нет, потому что подобные ситуации встречаются в истории не так редко, как это хотят представить святоши, и из детей, рожденных в подобном варианте, часто вырастают весьма полезные граждане, занимающие впоследствии высокие посты, вплоть до президентских… Как говорится, был бы человек хороший… Из истории же известно, что плотник Иосиф за свою доброту и умение молчать при жизни по переходе в лучший мир был причислен к лику Святых, несмотря на то, что так и не признал своего Божьего Сына пророком в собственном дому, и вообще относился к нему без должного трепета, но как говорил поэт – «Лицом к лицу – не увидать…». Первый Святой Иосиф был весьма прост в жизни и в обхождении, и к нему даже никогда не обращались, величая, Ваша Святость – ни до, ни после канонизации, чего нельзя сказать об Иосафе нашем, новоявленном – он, как только чуть окреп и вошел во вкус власти, тут же возжаждал выйти в Святые, не желая дожидаться собственной смерти, с тем, чтобы узреть себя причисленном к Лику на том свете. Святым его тут же беспрекословно и объявили, но у него в первый момент возникло затруднение с именем – оставить ли свое или взять новое, как это нередко делается при посвящении в должность или сан. Однако ему стало жаль имени собственного, и он решил остаться «при своих», но чтобы как-то отличаться от того Святого Иосифа, приказал выпустить Рескрипт с распоряжением впредь именовать его Святейшим и к имени Иосаф всегда прибавлять Ака, что, впрочем, не привилось. Поступил он, на наш взгляд, весьма разумно, потому что с именами, особенно святых, вечно происходила большая путаница, да и что поделаешь, если людей всегда было больше, нежели имен. Вот и приходилось придумывать различные прозвища, фамилии, отчества, даже вводить нумерацию, особенно среди различных династиков. Сказать, например, Иоанн, значит, ничего не сказать, или Иуда – тут уж вообще будет полная путаница…
Однако, вернемся к «СЛОВУ И ДЕЛУ».
Вот теперь, как мне кажется, настала, наконец, необходимость вспомнить о нашем обещании – восполнить тот временной пробел, который обнаружился в нашем повествовании, и дать последний обещанный возврат – кажется, мы его назвали третьим? Это был как раз тот момент, когда Отпетов, потерпевший очередную творческую неудачу, был внезапно вызван к отцу Геростратию.
Мы еще успели вам сказать, что именно после этого он вскоре начал подписываться Антонием Софокловым и круто пошел в гору. Надо отдать должное отцу Геростратию – память у него была отменной, и он не забыл своего свечмашевского подопечного, заложившего свой стихотворческий камень в фундамент его – Геростратия – продвижения по духовной линии – из Фарцова в Митрополию, где он вскоре стал правой рукой Иосафа-ака по литературно-искусствоведческой части.
Однажды, на переломе ночи, Иосаф-ака вызвал отца Геростратия к себе на дачу. Ничего необычного в этом вызове не было – ни в месте, ни во времени. Когда Геростратий вошел в кабинет, Иосаф-ака сидел за огромным письменным столом – в этом тоже ничего необыкновенного не было: чем меньше ростом начальник, тем больший стол он себе заводит, – и писал что-то тонкой длинной автоматической ручкой с острым белым колпачком, напоминающим «чёртов палец». На лицо Тирранниссимуса от него падала тень, отчего подбородок был, как бы рассечен наискось иксообразным крестом, а на глазах словно бы лежала черная непроницаемая повязка. Дописав фразу, он быстро вскинул голову, косо перевел взгляд вверх, глаза попали в полосу света от настольной лампы, утеряли прежнее выражение спокойной сосредоточенности, стали острыми и слегка насмешливыми.