Мать же его являлась местной жительницей из весьма состоятельной семьи, была довольно красива и вольна в своих действиях, что, однако, шло в разрез с суровыми обычаями ее племени, почему и пришлось ее срочно выдавать замуж за простого ремесленника, но большого мастака тачать сапоги. Будучи человеком редкой доброты, он принял грешницу в свой дом с неменьшим снисхождением, чем это сделал в свое время небезызвестный плотник, в честь которого и окрещен был родившийся вскоре сын. Но когда тот подрос, то в отличие от сына того Иосифа не пошел в ремесле по приемно-отцовской линии – при присохлой руке шитье сапог было ему не под силу, и по этой причине отдали его учиться в духовную семинарию, правда, не без влиятельной помощи и средств истинного отца, иначе кто бы его туда принял… Теперь-то не составляло труда догадаться, что все это было подстроено не кем иным, как самим Дьяволом, с которым, несомненно, состояла в какой-то связи грешная родительница, единственная из людей знавшая о коварной перепоночке между вторым и третьим пальцами правой ноги. Но осталось в нем что-то и от приемного отца, не обнаруживаемое, правда, впрямую. Достаточно вспомнить его неуемную страсть к кинематографу – любое мероприятие в его будущей всевластной жизни неизменно заканчивалось просмотром очередного фильма, проходившим в небольшом интимном зале, примыкающем к его служебному кабинету. Он лично просматривал все фильмы, снимаемые в подведомственной ему Патриархии еще до их выхода в свет, указывал режиссерам, что именно в них надо переделать, те немедленно вносили указанные коррективы, и только после этого фильмы выходили на широкий экран, а вслед за тем текущая жизнь корректировалась в соответствии с происходившим на экранах. Таким образом, жизнь правословных фактически тоже проходила по его установлениям и походила на какой-то нескончаемый, постоянно обрывающийся и порой идущий задом наперед и даже кверху ногами фильм, смотря который, все время хотелось закричать: «Сапожники!»