Момент для Отпетова создался чрезвычайно острый и требовал молниеносного маневра – на сей раз могло и не произойти такого счастливого стечения обстоятельств, как три года назад, когда, лишившись на несколько месяцев всех привилегий, он вдруг нежданно-негаданно получил совершенно не светившее ему место Главного Настоятеля «Неугасимой лампады», и таким образом сумел-таки удержаться на поверхности. Вообще-то, по доброму, его уже тогда надо было взять за жабры и притянуть к ответу за всё содеянное в тот период тирраннии, который ознаменовался выдвижением и осуществлением лозунга – «Бейте разумное, доброе, вечное!» Но им почему-то никто всерьез не занялся, вероятно, потому, что радость освобождения вообще размягчает людей, делая их милосердными и всепрощающими. А может, просто не достало времени подумать о том, что кое-чего прощать никак нельзя, и что право на торжество у них неполное, ибо уход главного виновника всеобщих бед еще не означал исчезновения широкого шлейфа его соучастников. А Отпетов был, несомненно, одним из них, и даже не самым мелким, ведь он же действовал на участке, в значительной степени определявшем духовную жизнь правословного общества. Именно ему было предоставлено право защелкивать на пястьях и запястьях, по его собственному выражению, литературы стальные наручники произвола. Мы уже упоминали в предыдущей тетради о приглашении Отпетова к отцу Геростратию, что послужило началом взлета начинающего сочинителя, и пообещали вернуться в свое время к этому моменту его биографии. Нам кажется, что время это уже наступило, и теперь пора уже об этом поговорить…
Что же это был за сугубо конфеденциапьный разговор, имевший следствием крутой поворот в жизни начинающего сочинителя, определивший судьбу Отпетова на долгие годы, если даже не на всю его жизнь, разговор, после которого он сразу же прогремел не как начинающий сочинитель Отпетов, а сразу как известный литератор Антоний Софоклов?.. Кому и зачем он стал нужен? Ответ на этот вопрос не столь уж и сложен, но требует некоторой подготовки, так сказать определенного исторического фундамента.
Когда мы рассказывали о размышлениях Вернописца Храбъра в момент перехоронки Иосафа-ака, мы оборвали их, можно сказать, на полуслове. А знал он больше того, чем мы вам сообщили, и ознакомление со сведениями, которыми он располагал, может многое осветить другим светом, поэтому мы сочли своевременным рассказать об этом именно сейчас.
Узнав в свое время из архивных документов о некоторых деталях биографии Тирранниссимуса, он в силу природной любознательности решил продолжить свои исследования, держа их, разумеется, в глубокой тайне, что делать в одиночку значительно надежнее.
Обладая умом живым и подвижным, он начал с присущим ему упорством, детально изучать шаг за шагом жизнь диктатора, как в аспекте историческом, так и в ее повседневности, насколько это, разумеется, было возможно. Он съездил туда, где по книгам начиналась деятельность Иосафа на поприще Веры и где, согласно данным биографий, он родился. Начал он там, опять-таки, с музея, представлявшего собой подземную печатницу, где когда-то издавалась всяческая богоугодная, но неугодная прежнему режиму, литература, и со смотрительницей которого старенькой Бабе Лошадзе он был давно знаком – неоднократно приезжал туда раньше для составления всяких журнальных материалов. Бабе Лошадзе, видимо, что-то прочла в его глазах, но спрашивать ничего не стала и вдруг зашептала ему в самое ухо: «Ничего он тут не основывал, и ничего не печатал, это даже не легенда, это просто враки – он здесь отродясь не бывал – я тут прожила безвылазно всю свою жизнь – не было этого!»
Она не назвала никакого имени, но ему сразу стало ясно, о ком идет речь. Он, правда, не понял, зачем она решила рассказывать ему столь ужасные и опасные вещи, почему она вообще ему доверилась, да еще в такое страшное время. Ему подумалось, что она просто боялась уйти с этой тайной, видимо, долгие годы мучившей ее, что в ее возрасте, а было ей уже за сто, становилось весьма вероятным. Она же посвятила его и в некоторые детали связанные с происхождением Иосафа, который, по ее словам хоть и был сыном Востока, но отцом его стал не коренной житель Края Гор.
Им оказался проезжий путешествующий генерал, сохранившийся портрет которого при наложении в точности совпадает с портретом самого Иосафа, сделанным в том же возрасте, что и тот, генеральский.