420. Когда началась Отечественная война, там, в Ростове сформировали то ли бригаду, то ли какую-то воинскую часть, куда попали писатели, молодёжь ростовская. Туда попал и Софронов. Их отправили на фронт. И в первом же бою под каким-то предлогом он смылся оттуда, а все, кто остался, погибли. Это мне рассказывали ростовские писатели. Там все погибли, кроме него. Он будто бы куда-то смылся, как будто, он поехал за каким-то литературным материалом для местных боевых листков, и больше он на фронт не вернулся. Он уже отирался в тылу и умудрился издать две толстенные книги. Он пустился в деляческую жизнь.
Стр. 422. Здесь рассказывается, как он, выручая свою мамашу и её подругу из ситуации, в которую они попали в Ростове вскоре после того, как наши освободили город. Он каким-то образом перетащил в Москву, прикрыл ихнее сотрудничество там с немцами – ведь мать его была же немка и была то ли переводчицей там при немцах, то ли ещё кем-то. Он всё это дело смог замять. Он их перетащил в Святоградск. У меня под Святоградском подразумевается Москва, А под Софийском подразумевается Киев. Ну вот, так я видел за этими названиями эти города. На этой же странице внизу говорится о том, что Анамалия говорит, что у нас не заведено жалеть о том, что было. Кстати говоря, немецкая черта. Немцы никогда не жалеют о том, что они сделали, и то, что не получилось. Они просто прошли, и всё. Не вспоминают. Это наши потом колупаются. У них этих сантиментов нет. И просто об этом больше не говорят. И где-то ещё в одном месте у меня говорится, что у нас свинья считается хорошим животным. И когда говорят: мне досталась свинья – это значит, что мне повезло. Ich habe Schwein. Я имею свинью – это значит, мне повезло. Это такое разъяснение к их немецким корням.
423. Это, якобы, сон Элизабет – ей приснилась книга притч от пророка с именем Илия ильПетро. Это значит Ильф и Петров.
Здесь кончается одна целая кассета.
Это об Ильфе и Петрове. И потому что далее она цитирует вроде бы их слова: «Пьеса написана так, как будто на свете никогда не было драматургии» и т. д. Это цитата Ильфа и Петрова, которую я сюда вставил.
427. Там Венька Таборнов. Это какой-то был режиссёр, фамилия его была Цыганов, как его звали, я уже не помню. Единственное, что я помню, что он устраивал какие-то блатные дела.
430. Здесь речь идёт о том периоде, когда Софронов начал по наущению сверху антисемитскую компанию против этих самых космополитов. Его вызвали в ЦК и предложили ему начать. Организовали какое-то собрание критиков театральных, мол, на откровенный разговор, они и разговорились: они как лопухи высказали какие-то свои мнения. И всё. Их тут же стали громить и шарить и т. д. Это была самая настоящая провокация. И он был как первый зачинатель как раз вот этого погрома еврейского. И поэтому ему открыли зелёную улицу, и тут же пошли его пьесы. Пошла его пьеса «Московский характер», потом какая-то вторая, не помню, как называлась. За обе эти пьесы ему дали сталинские премии. И он попёр вовсю. И стал он тут секретарём Союза писателей. И начал он все эти репрессивные действия. Это было всё при нём.
432. Здесь уже говорится о том, как он вернулся, в так сказать, обычное состояние. Т. е. эти погромы кончились, Сталин помер, он престал быть секретарём Союза писателей. Его оттуда попёрли. Но Фадеев пристроил его в «Огонёк» главным редактором, вот что явилось потом для «Огонька» полным кошмаром. Вот это была история, и поэтому он был вынужден уже на общих основаниях пробиваться в театре, а не как раньше было всё позволено. Но ему уже помогал (отца Геростратия уже не было) Митридат Лужайкин, т. е. Дмитрий Полянский, с которым они были завязаны всякими грязными делами.
И тут же театр на Обрате. Это театр на Арбате – тут я имею в виду, что это театр Вахтанговский, в котором шли его «Стряпуха», потом «Стряпуха замужем», потом хотел протолкнуть «Стряпуху за границей». Но на читке или собрании театра кто-то, кажется, Лановой, сказал: «Доколе мы это говно будем ставить?» И ему перекрыли вход в этот театр.
435. Опять этот самый Митридат Лужайкин из Поднебесной, имеется в виду политбюро, конечно. И как они организовывали свои премьеры, как устраивали дела с билетами, рассылая именные, закупали билеты, с банкетами. Т. е. вся их организация тут точно описана.
Стр. 437, 438. Описывается премьера, где друг Верова-Правдина начинает нести в антракте то, что только что они видели на сцене. Это действительно было на самом деле. Это был его знакомый Лакшин, но не тот Лакшин Владимир Яковлевич, которого мы хорошо знаем, а этот – Владимир Семёнович. Так вот наш Владимир Семёнович Лакшин был, кстати, фронтовым другом моей мамы, вместе в одной фронтовой газете были на 3-ем Украинском фронте. Так вот, этот Лакшин рассказывал эту всю историю, как он начал поносить эту пьесу, и как Веров-Правдин, в жизни он Леров, но это тоже не его фамилия, кинулся затыкать ему рот бутербродом, и как он испугался. Это всё было абсолютно точно.