Маруся, продолжая свой экспресс-анализ, успевает также и понаблюдать за слушателями. Афишкин и Гланда впали в умильность, но каждый по-своему. Первый блаженно жмурится, раскачиваясь в такт Отпетовскому голосу, а вторая вытянула вперед свою узенькую мордочку с острым, витой конфигурации, носом – прямо-таки ввинтилась в пространство перед чтецом; глаза ее тоже прищурились в узкие щелки, являя как бы состояние экстаза, и она непрерывно кивает головой, что, видимо, должно выражать глубочайшее удовлетворение каждым новым услышанным словом. Оба они столь медоточивы, что Маруся невольно улыбается: – «Лиса Алиса и кот Базилио…».
Многоподлов брезгливо морщится: вид коктейлей вызывает у него отвращение – он уже много лет не потребляет ничего, кроме чисто-алкогольных напитков. Однако, всякий раз, когда Отпетов отрывает глаза от рукописи, он в то же мгновение встречает устремленный ему навстречу исполненный неподдельного восхищения и преданности взгляд главного богомаза.
Минерва, вся пунцовая от аперитива и коктейлей, совершенно размякла, расползлась в своем кресле, но всем своим видом демонстрирует глубочайшее сочувствие к словесным переживаниям лирического героя поэмы. В наиболее душещипательных местах она издает горестные вздохи и, заводя к потолку свои почти круглые, цвета свежей полуды глаза, тихо, но так, чтобы было слышно, бормочет: – О, Боже мой, какие страсти, какая глубина!
Митька Злачный, известный своей прожорливостью, не теряя времени, подчищает мелкую закусь – орешки, цукерки, птифурчики. Перед ним уже три опустошенных фужера, а он, как говорится, еще «ни в одном глазу». О том же, что он слушает со вниманием, свидетельствует богатейшая гамма чувств, выраженная на его породистом импозантном лице преуспевающего в жизни человека. После каждой главы он разражается аплодисментами и радостным дробно-заливистым смешком.
Веров-Правдин напряженно-внимателен, весь обращен в слух, боится пропустить хоть слово, что при его некоторой тугоухости не исключено, а опыт подсказывает, что потом состоятся если не дебаты, то во всяком случае небольшой обмен мнениями, и он при этом не должен ударить в грязь лицом. Он приложил к уху свою широкую жилистую ладонь и загоняет ею в него непослушные звуковые волны. Вследствие всего этого напряжения поза его кажется несколько подобострастной или, во всяком случае, излишне почтительной (впрочем, Маруся не поручилась бы, что Веров не искренен в его граничащем с обожанием отношении к Отпетову).
Чавелла слушает с неподдельным интересом – видно, что ее захлестнула сама тема, положенная в основу этого сочинения. В ее глазах появился даже какой-то охотничий азарт, смешанный с незаурядной любознательностью, а, может быть, и с неизбывным бабьим любопытством. В наиболее пикантных местах она даже перестает шевелиться и не мигает, отчего глаза ее приобретают влажный маслянистый блеск, а лицо начинает влажно же отсвечивать и блестеть. Она, кажется, уже третий платок в ход пустила – у нее, по всему видать, в косметической сумочке их целый склад. Хихикать, по своему обыкновению, в этой ситуации Чавелла себе не позволяет – в дипломатии кое-что смыслит, но улыбка по ее лицу бродит, причем улыбка довольно-таки блудливая…
Клыкастов, Летописцев и Уклейкин – само внимание. Они «едят» взглядом Отпетова, хотя он и не их начальство, но, во-первых, сегодня не твое, а завтра может стать и твоим, во-вторых, они уже не первый год кормятся по Щавельевской кормчей и посему находятся от нашего кормчего в немалой зависимости, и, в-третьих, кто-кто, а уж они определенно знают, что им придется и рецензии писать об этой поэме, и статьи теоретические о ней в разные издания пристраивать, короче – делать всяческую рекламу.
Перекушев слушает в полуха: будучи человеком искушенным, он и на дачу-то уж приехал с договором на издание отдельной книги. Их взаимоотношения с Отпетовым строятся на сугубо деловой, взаимовыгодной основе, но вместе с тем носят характер и определенной дружественности, играющей в их делах ту же роль, что и яичный белок, добавляемый в раствор, на котором кладут особо прочные стены. Сейчас он держится почтительно и деловито, а в полуха слушает потому, что придумывает свою речь, приготовляемую на после чтения – этакий эффектный фундамент под договор, отпечатанный на хрустящей бумаге и пока еще покоящийся в перекушевском кармане.
Бекас тайно зевает, отчего его и без того длинное и будто сплющенное с боков бледно-серое лицо скрытого алкоголика делается на несколько секунд еще длиннее. Если внимательно посмотреть, то кажется, что оно пульсирует какими-то аритмичными колебаниями. Но никто этого не видит, потому что никто на него и не глядит, если не считать Мандалины, да и та смотрит не на лицо, а на его руки: как только они начинают тянуться к напиткам, она тут же эту попытку решительно пресекает, выставляя длинную двузубую поварскую вилку. Видимо, Бекас им еще пока нужен трезвым.