— А, вот что? Соображений много... Первое это то, что я полагаю, что каждый из рабочих имеет право и возможность жить не менее сознательно, чем, скажем, вы... Я имею право быть так же образованным, как вы, ходить в таком же приличном платье, как вы, имею право на то, чтобы, если я войду куда-нибудь, на меня не уставлялись со всех сторон глазами, как-будто я сделал что-нибудь неприличное, показавшись в своем рабочем естестве среди других людей. Всего этого можно достигнуть революцией, да не какой-нибудь революцией, а такой, которая бы от всего старого не оставила никакого помина... Это первое соображение. Попутно с этим я думаю, что мною и моими товарищами все одно обязательно кто-нибудь будет руководить в нашем повседневном существовании: если не поп, то писатель, если не писатель, то интеллитент-социалист, если не интеллигент-социалист, то даже авантюрист какой-нибудь — в роде американских генералов Армии Спасения, великолепно умеющих спасать буржуазию. Но чем итти на такое идиотское руководство, оставляющее нас в свинском положении слепой массы, так лучше хоть единицам из нас научиться знать все, что нужно, и раскрывать глаза остальным. Если возьмемся за руководство мы сами, то уже отступить нас не заставят ни тем, что приласкают чем-нибудь, ни тем, что схватят за горло.
— Почему вы думаете, что кто-нибудь другой, например, интеллигент не может думать то же самое?
— Интеллигент? — переспросил Матвей. — Интеллигент может думать, конечно, так же. Но интеллигенту не заливает никто столько за шкуру горячего сала, как рабочим, а потому он более осторожен. Я думаю, что есть даже такие интеллигенты, которые в воскресенье не только пойдут на демонстрацию, а горячее всех будет кричать «Долой самодержавие!», отчаянней всех будут итти со всей толпой вперед, при надобности полезут в схватку с полицией и станут действовать ножами или револьверами. Эта интеллигенция наша.
— Я один из таких интеллигентов, — предупредил Браиловский. — Я пойду на демонстрацию, хотя бы комитет и решил иначе, но я не сомневаюсь в положительном решении.
— Приятные вещи — приятно слышать. До сих пор наши интеллигенты на демонстрации еще не выходили. А если выйдете вы, то нам и встречаться, вообще, легче будет. Должен сказать, что и Локкермана и вас я очень не взлюбил...
— За что?
— Локкерман ценит буржуазные связи и на второй план ставит рабочих, а вы мало того, что интеллигент, вы франт модный какой-то...
— А если я окажусь самым преданнейшим революционером и вы увидите, что я не меньше, а больше вас рискую, делая то, что другие боятся делать?
— Тогда и разговор будет другой. Разве то, что мы кого-нибудь начинаем считать нашим хорошим товарищем, ничего не значит?
— Ну, вы увидите, что ко мне стоит хорошо относиться. Вопрос только, много ли таких рабочих, у которых хватит пороху, чтобы первыми же нагайками у них не выбили весь жар из души. Смотрите, хватит ли у кого из рабочих пороху?
— О, хватит! — произнес Матвей сдавленным голосом. — И он почувствовал сейчас какой мучительный путь придется ему самому пройти, прежде чем будет достигнуто хоть одно завоевание социализма. Делалось страшно за всю жизнь, но тем не менее вся она уже была посвящена служению интересам пролетариата.
Он спокойно добавил:
— Ведь были же революционеры, которые все променяли на борьбу. Они не боялись последствий.
— Я такой революционер... верите? — Взял за руку Матвея Браиловский.
— Посмотрим, ведь нам работать придется вместе. Ваши родители богачи?
— Отец владелец небольшого сахарного завода, но это не имеет значения. У него есть старший сын. А ваши?
— Отец умер — стрелочник, мать поденщица.
— Ваша работа обеспечивает вам существование?
— Да... На петельном заводе я получаю рубль и десять копеек; этого хватает, пока у матери дома благополучно.
— А вперед, как вы думаете?
— А вперед, я думаю, мне бабушка наворожит. Если бы это мне понадобилось, я сумел бы сделаться рвачем, не нуждающимся в средствах, но это не так интересно, как революция. Увидим... Где же мы встретимся завтра, говорите?
— Ну, увидим... Встретимся в двенадцать на бульваре возле библиотеки. Согласны?
— Согласен, до свидания!
— До свидания!
Молодые люди разошлись.
* * *
Весть о намеченной демонстрации, по мере того, как она достигала организаторов кружков, оповещаемых Матвеем, „ Архангелом“ и Айзманом, охватывала активных рабочих подпольщиков энтузиазмом. О том, как она должна была начаться, знали весьма немногие, но по приготовлениям видно было, что выступление предполагается внушительное. Активное ядро организаторов кружков в Нахичевани приготовляло вставляющиеся в дубинки знамена со складными древками. Темерничане и горожане запаслись кругами пружинящей проволоки, которая при бросании раскручивалась бы большими спиральными кольцами. В каком-то кружке учащиеся заварили гектограф и спешно нашлепали революционных «конфетти».
