Название этой газеты, которую рабочие имели возможность видеть только в истрепанном виде, Матвей не ожидал услышать из уст постороннего организации человека в заксовском магазине.
Осторожно ответил, что не читал.
— А прочтите, —сказал тот и, вынув из кармана тонкий листок газеты, показал ее юноше.
Матвей, взглянув на вынутый из кармана конверт, убедился, что у него действительно новейший номер партийного заграничного органа, и едва сдержал негодование за то, что газета получается лицами, которым она едва ли нужна.
Матвей тогда же решил, что щеголяние Хейфица газетой возможно только, благодаря тому, что сношения с заграницей вел Локкерман.
Некоторые другие наблюдения заставили его думать, что то же самое происходит иногда и вообще с новой, попадающей в город литературой. Редкие для рабочих брошюры в роде заграничной «Жизни» и «Зари» были не только у пропагандистов, но, очевидно, и у их буржуазных знакомых.
Во всяком случае, Клара Айзман, познакомившись с группой учащихся, получала от отдельных членов этой группы издания, среди рабочих, по всей видимости, нераспространявшиеся.
Матвей решил поднять против непорядков в организации бунт.
Он поступил тем временем в петельный завод в качестве неквалифицированного клепальщика. Начав работать, он вплотную занялся делами партии и в первую очередь принял предложение своих старых знакомых кузнецов из мастерских — вести у них кружок.
Оказалось, что Соколов, Зинченко, Мокроусов и еще ряд кузнечных бородачей, перестав доверять евангелию и библии, решили всерьез заняться политикой и, как к испытанному знакомому, обратились к Матвею. Матвей предложил им избрать кружкового организатора и устроить одно собрание, на котором отчасти по коммунистическому манифесту, отчасти по брошюрам Дикштейна и Баха он изложил общие понятия о классовой борьбе и эксплоатации рабочего класса. Кузнецы остались довольны и решили собраться еще раз. Матвей предложил ввести им в свой состав Сигизмунда и кстати попросил позаботиться о помощи ему, так как молодой мастеровой все еще не вылез из нужды. Вслед затем Матвей организовал другой кружок, частью из рабочих петельного завода, где оказалось несколько сознательных товарищей, частью из старых знакомых по мастерским и жителей Кавалерки — рабочих табачных фабрик. Из друзей Матвея в это время Анатолий Сабинин оказался вместе с братом в. смешанном нахичеванском кружке, а Семен Айзман был даже представителем нового кружка в мастерских, в то время как его сестра Клара вошла в образовавшуюся южно-русскую группу учащихся, с которой занимались пропагандисты, Милон Гурвич и так-называемые «белый» и «черный» — «утопленники».
В нахичеванском кружке работу вел саратовский интеллигент, профессионал «Иван Иванович», действительная фамилия которого была Станчинский.
Среди организованных Матвеем рабочих оказались и такие мастеровые, которые уже прежде бывали членами кружков.
Они стали спрашивать Матвея — какую форму связи с комитетом думает создать их организатор, и Матвей заявил, что комитету он предъявит прежде несколько требований и только после согласия комитета на эти требования он войдет с ним в связь.
Это означало ультиматум организации, и Матвея начали спрашивать о мотивах такого поведения. Матвей провел с товарищами несколько бесед и те согласились с его точкой зрения.
Немедленно же о бунтарском намерении активного Станко стало известно в комитете, и Матвею передали от имени Локкермана предложение притти на один из бульваров на свидание.
Матвей в назначенное время встретился с руководителем комитета.
Это было вечером в конце слякотной зимы. Локкерман шлепал взад и вперед на протяжении двух кварталов пустынного бульвара в калошах, а рядом с ним месил грязь Матвей. Моросила с. неба полуснежная жиденькая мразь. Благополучные обыватели Ростова спали, а сторожа прятались за ворота или в будки. Только кое-где торопливо пробирался среди луж запоздавший несчастливец. Казалось, что никому нет дела не только до вопросов тайного революционного движения, а и вообще до каких бы то ни было вопросов, кроме одного — как бы поскорее добраться до теплой, сухой комнаты и почувствовать там себя в полной безопасности от пронизывающего ветра, проникающих за шею холодных струй и скользкой грязи под ногами.
Матвей и Локкерман как-будто не замечали погоды.
Локкерман подошел к теме разговора издалека.
— Вы тот Станко, который вывез у Шпака когда-то литературу и совершил нападение на провокатора, выдавшего Соколова? — спросил он, очевидно, для того, чтобы заверить Матвея, что он знает с кем имеет дело и отдает должное индивидуальности Матвея.
— Да...— ответил коротко Матвей, надеясь, что Локкерман не будет много тратить время на пустяковые, не относящиеся прямо к делу разговоры.
— Это хорошо, потому что я, значит, имею дело с товарищем, который, судя по всему, знает, чего он хочет.
Матвею не нравился подход Локкермана. Он сдержанно возразил:
— Об этом вы могли бы судить по тому уже, что то, что было поручено мне сделать в Тихорецкой, я исполнил не хуже, чем это требовалось. Вы это знаете.
