— Да, если бы не вы, в Тихорецкой, может-быть, не произошло бы тех событий, которые там были, — подтвердил Локкерман.
— Зачем же вы меня позвали?
— Чего вы хотите, Станко, распространяя в организа
ции слух о том, что вы будете вести кружки независимо от комитета? И верно ли это?
Матвей минуту помолчал.
— Организация для меня и для тех моих товарищей, которые солидарны со мной — очень дорога... Это для нас святыня. Я думаю, что мы для нее уже многим жертвуем и будем жертвовать еще большим. Мы, сознательные рабочие, отдаем ей энергию, часы отдыха. Отдадим, где нужно будет, жизнь... Поэтому ко всему, что в ней будет происходить, мы не можем относиться безразлично. Мы хотим знать, для чего мы отдаем самих себя. Мы не допустим в организации во всяком случае легкомысленной игры в революцию, бабьей нерешительности, трусливого колебания... По нашим наблюдениям все эти вещи в организации у нас теперь наблюдаются...
— В чем вы их заметили? — вспыльчиво остановился Локкерман.
— Сейчас скажу... обождите...
Матвей собрался с мыслями. Он чувствовал, что Локкерман большую часть обвинений относит непосредственно к себе. Матвею это было безразлично.
— Во-первых, легкомысленная неделовитость. Я лично наблюдал случай, когда новинки партийной литературы растекаются по рукам знакомых влиятельных комитетчиков. Таким образом буржуазный дармоедник Хейфец, примазавшийся зачем-то в «Донской Речи» к газете, во всяком случае не потому, что ему нужно добывать средства к существованию, имеет номер «Искры» уже от этого месяца, в то время как мы, организаторы кружков, только через несколько месяцев получим газеты с описанием стачки.
— Хейфец член организации, — перебил тоном, не допускающим возражений, Локкерман.
— Хейфец член организации? — протянул Матвей. — Ну, тогда, конечно, я не член организации. Что делает Хейфец в качестве члена организации?
— Он платит членские взносы. Помогает своими связями при сборах в пользу Красного Креста заключенным. Сочувствует взглядам социал-демократов.
— И по вашему это достаточно, чтобы считать его членом организации?
— Конечно! Он беспрестанно оказывает партии услуги.
— А что этот ваш член организации, если комитет ему скажет, — завтра, мол, молодой человек, уличная демонстрация, возьмите знамя и идите впереди демонстрантов,— пойдет он?
— Так этого партия и от меня даже не потребует. Конечно, он не пойдет. Конечно, и я даже не пойду.. Но мы достаточно знающие и революционно воспитанные люди, чтобы самим знать, где мы принесем наибольшую пользу...
— Вот что! — вспыхнул Матвей...— Это странное деление людей на знающих и не знающих, где они принесут пользу. Но тем хуже и для вас и для нас. Потому что я понимаю обязанности наши перед организацией так: скажет организация мне, или Стояну, или Сократу, Греку, Неустрашимому, — Матвей перечислял псевдонимы наиболее видных рабочих — иди, разбросай прокламации, — пойдем разбросаем, а на другой день скажут, — иди, ори на весь город «долой самодержавие», пойдем и будем орать, пока в участке зубы нам не раздробят. Если же не согласится кто-нибудь из нас подчиняться распоряжениям организации, то такому в организации делать нечего. Он либерал или самозванный социал-демократ. И тут я с вами не соглашусь, хоть вы сколько хотите называйте меня раскольником. Иначе всякий буржуй, раскошеливающийся на подачки организации, будет членом партии.. Извините, товарищи хорошие, мы этого не хотим.
И Матвей, нервно сунув руку в карман, достал и закурил папиросу.
— Так... Ну, а еще каковы ваши претензии к комитету?
— Я говорил относительно колебания и нерешительности. Стачка, и то как она проходила, самое наглядное доказательство моему заявлению. Уже то колебание, которое было проявлено по отношению к Тихорецкой, достаточно говорит за себя. Нужно было в первые же дни побудить Тихорецкую присоединиться, да пожалуй и в Новороссийске следовало это сделать... А комитет их использовать и не подумал. Между тем, если бы в трех или даже только двух пунктах забастовка вспыхнула сразу — правление дороги заговорило бы совершенно иначе. Но и в самом Ростове... В распоряжении комитета чуть ли не десяток агитаторов... Ивана Ивановича можно было использовать, Щербинин ходил ротозейничал, не зная, где ему приложить силу, а забастовка срывается вдруг потому, что рабочие сошлись в мастерской и нет оратора... Беспардонщина какая-то...
Локкерман молча слушал. С некоторыми упреками он не мог не согласиться. Большинство из них можно было бы оспаривать, но молодой рабочий был, очевидно, настроен таким образом, что делать какие бы то не было возражения было совершенно бесцельно. Во всем тоне разговоров Матвея он заметил неприязненное отношение и к себе лично. Между тем, поводов для такой личной неприязни Матвей не мог иметь. Не есть ли это вражда к нему, как представителю мелкобуржуазной интеллигенции? Локкерман попробовал сделать замечание.
— Вы напрасно сваливаете всю вину на интеллигентов...
Матвей изумленно посмотрел на продрогшего и согнувшегося под дождем Локкермана.
