На сторожевом ходе внешней, первой стены стояли караульные и время от времени показывали неприличные жесты и кричали обидные слова в адрес осаждавших. Это лучший показатель боевого духа. Если позволяют себе такое, значит, уверены в победе. В противном случае лишний раз злить не будут. Враги отвечали редко. Не до того им. В нескольких местах сиракузцы засыпали ров. Теперь сколачивают башни и тараны с двухскатными крышами. Работы осталось на несколько дней. К тому времени вернутся остальные и начнется штурм. Тут у меня и появилась интересная идея.
Самоуверенность — самый непростительный грех для воина. За него платят жизнью. Сиракузцы почему-то решили, что игра будет в одни ворота. Они будут бить, а гарнизон Лилибейона — защищаться. О том, что лучший вид защиты — это нападение, они не знают или знают, но забыли. Днем пленники под их руководством занимались сооружением башен и таранов, а ночью по ту сторону рва оставались небольшие караулы, вполглаза наблюдавшие за тем, что творится в осажденном городе. Обычно сидели у костра, хотя со света в темноту видно намного хуже, чем наоборот. Как мне сказали, где-то после полуночи костры тухли, и караул засыпал рядом с ними. Лишь по одному человеку от каждого оставалось бдеть, но и те действовали по принципу «Солдат спит — служба идет». Никто ведь раньше не нападал. Зачем тогда напрягаться⁈
Я, облаченный в черное и налегке, только нож и кинжал, спустился бесшумно с крепостной стены по толстой веревке с мусингами. Присел, прислушался. Во вражеском лагере настолько тихо, словно там никого нет. Издалека доносилось натужное, будто поднимает что-то тяжеленное, уханье филина: «Турр-турр-тутурр…». Как только он замолкал ненадолго, раздавались протяжные, переливчатые всхлипы совы: «У-ху-ху-ху-хуууу…». В антракте выступали другие птицы, причем одна как бы щелкала двумя деревяшками.
Я пересек ров, засыпанный в этом месте сиракузцами, приблизился к первому костру. Он находился за валом разной высоты, насыпанном осаждавшими за пределом полета стрелы. Угли уже покрылись серым пеплом, только кое-где проглядывали тусклые, темно-красные глазки. Четверо воинов без доспехов спали рядом с ним. Пятый расположился на внутреннем склоне вала. Наверное, первое время поглядывал на крепость через верхний край, а потом заснул. Лежал на боку, зажав обе ладони между коленями. Умер быстро, даже не обслюнявив мне руку в кожаной перчатке с отрезанными пальцами. Из остальных четырех предпоследний, молодой парень, негромко вскрикнул и задергался, чуть не разбудив соседа. Скорее всего, мечтал о подвигах, о богатой добыче, а в итоге удобрил своей кровью сухую каменистую землю, и тело сгниет в неглубокой могиле или будет выброшено в море на корм рыбам. А ведь мог бы землю пахать, детей растить…
Я зачистил еще по два караула по обе стороны от первого, прошелся к башням и таранам. От них шел сильный запах свежей стружки, светлые ошметки которой валялись вокруг. Ни рядом, ни внутри никого.
Я вернулся к крепостной стене, подергал веревку и тихо позвал:
— Спускайтесь.
Один за другим вниз сразу по трем веревкам соскользнули два десятка воинов без доспехов и с коротким оружием, не стеснявшим движения. Еще на двух им спустили незажженные факелы, воняющие битумом, и в кожаных мешках кувшины с моим вариантом «греческого огня» или, на языке будущего, напалма. Построившись цепочкой, группа добровольцев пошла за мной настолько тихо, насколько умела.
Возле каждого из таранов и башен я оставлял по четыре человека, пока не разместил всех.
— Зажигайте, — шепотом приказал я.
Заплескала жидкость, окропляя осадные орудия и сооружения, зачиркали кремни, высекая искры. От первого загоревшегося факела поджигали остальные и засовывали внутрь таранов и башен. Пламя радостно побежало по деревянным стенкам, политым горючей смесью.
— Уходим, — довольно громко произнес я и первым неторопливо направился к крепостной стене.
С обеих сторон меня обгоняли бегущие участники ночной вылазки. Шумели, как отара баранов, хотя обещали, что передвигаться будут тихо. Спешили побыстрее добраться до веревок и подняться на стену. Если их поймают по эту сторону, то расправляться будут долго, с изощренным садизмом. Диверсантов ненавидят во все времена.
Я не стал толкаться с ними из-за веревок, поднялся по стене, благо сложена из необработанных камней с такими щелями, пустотами, что птицы гнезда в них вили. Наверху собралась значительная часть гарнизона. Всех поднявшихся они хлопали по плечам, спине, поздравляли с успешным выполнением задания.
Досталось и мне. Командир гарнизона Бодмелькарт, громоздкий мужик с седой головой и черной бородой, наверное, подкрашивает, обнял меня, как родного сына.
— Да просят меня боги, пока не увидел горящую башню, не верил, что у тебя получится! — честно признался он. — Ты только посмотри, как они пылают!
