Я стала читать буклет с программой, чтобы быть во всеоружии, но поминутно отвлекалась и глазела вокруг. Сцена понемногу заполнялась: выходили скрипачки в черных платьях до пят, двое мужчин выкатывали на тележке арфу. Седовласая матрона веселила соседей, извлекая дурашливые звуки из маленькой пищалки. А вон, кажется, и мой знакомый валторнист! Махнул рукой кому-то в зале и занял один из стульев, расставленных полукругом на низком помосте. Я достала отцовский бинокль. Увесистый, потертый, он выглядел нелепо в роли театрального, зато позволял рассмотреть каждую морщинку на лице. Морщинки у валторниста были – едва заметные, возле глаз. Очки он надел другие, в элегантной золоченой оправе. А вот черный фрак с бабочкой не придавал ему ни солидности, ни строгости: выражение лица оставалось застенчивым, особенно в те моменты, когда он улыбался. Инструмент в его руках – потомок древнего охотничьего рога – был в точности таким же, как на картинках в интернете: длинная конусообразная труба, свернутая в тугую улитку. Начищенная до блеска, она пускала зайчики на грязно-серые стены, а в ее широком раструбе скользили, изгибаясь, кривые отражения. Я отняла бинокль от лица. Свет в зале медленно погас, и одновременно стихла разноголосая какофония, будто кто-то прикрутил звук.
«На написание симфонической поэмы „Высохшее море“, – говорилось в программке, – композитора вдохновило путешествие к соленому озеру Эйр. Первая тема рисует картину древнего…» Я вздрогнула: оркестр грянул полным составом, а потом, как дым после взрыва, потекли странные, дисгармоничные аккорды. Сосредоточиться на них было трудно, и я снова взялась за бинокль. Валторны сидели в три четверти ко мне, не загораживая друг друга, так что я могла без помех наблюдать за своим знакомым. Вот он отнял мундштук от губ, торопливо выдернул из инструмента какую-то деталь и, встряхнув раз-другой, вставил обратно. Лицо при этом оставалось сосредоточенным, глаза устремлены в ноты. Чем был для него концерт – обычной работой, как репетиции? Нравилась ли ему эта неуклюжая музыка? Я пыталась ощутить зной австралийской пустыни, о которой думал композитор, сочиняя свою поэму, но в зале было едва ли теплей, чем на улице. Ударник, приставленный к трехэтажным тарелкам, извлекал из них с помощью палочек тихий звук, похожий на ровное сопение спящего. Я даже решила, что кто-то в партере успел задремать и тихонько подсвистывает в унисон.
В перерыве, когда зажгли свет, я дочитала текст в буклете и на одной из последних страниц увидела список оркестрантов. Пробежала глазами до валторн; там было всего два имени. Значит, моего знакомого зовут Люк. Как близнеца из «Звездных войн».
Он вернулся во втором отделении, чтобы сыграть вместе со всеми симфонию Шуберта. Валторна в его руках ослепляла меня. Я читала, что на этом инструменте трудно играть, и невольно восхищалась теми, кто сражается в детстве с непокорным звуком, а потом выбирает профессию музыканта. Это должно быть чем-то большим, чем работа от звонка до звонка; иначе не выдержишь.
Имя Шуберта не рождало в моей голове ни одной ассоциации, и я не знала, к чему готовиться. Снова погасили лампы в потолке; прошагал на свое место дирижер – осанистый, высокий, со светлым ежиком волос. Подхватил с пульта тонкую палочку. Никто в оркестре не пошевелился, не взял на изготовку инструмента. Никто, кроме Люка.
Голос валторны зазвучал тихо и торжественно, как далекий церковный колокол. Яркий луч, отраженный сияющим раструбом, попал мне прямо в сердце, и грусть исчезла. Струнные подхватили мотив, неторопливый, простой, будто лодочка плыла. Забытый бинокль лежал на коленях, глаза мои были закрыты. Хотелось слушать. Музыка постоянно менялась: тихое чередовалось с громким, ритм ускорялся и снова спадал. Мелодии тоже были разными; одни, промелькнув, исчезали, другие возвращались в новых обличьях. Это нескончаемое движение было совсем не похоже на карусельное повторение одной и той же темы у Поля Мориа. Музыка влекла меня все дальше и дальше, точка невозврата давно осталась позади, и путь мне был – только вверх.
Когда стихли аплодисменты и зажегся свет, я будто выпала из параллельного мира обратно в свой. Здесь прошло около часа, а там я успела столько перечувствовать, сколько раньше не удавалось за год. От передозировки кружилась голова. Разбираться в клубке эмоций было тяжело и жутко; и, что самое странное, я не могла понять, хочу ли я снова стать такой, какой была утром.
Спустившись с толпой на первый этаж, я неожиданно для себя самой свернула в сторону кассы. Она была еще открыта. Я подошла к стойке и, пряча глаза, будто замыслила дурное, спросила, есть ли билеты на следующий концерт.
