Сонную тишину улицы нарушили девичьи голоса и смех. Это были школьницы в темно-синих форменных платьях и шляпках, вызывающих в памяти нафталиновое слово «канотье». Рослые, спортивного телосложения, они были похожи на лошадок в своих белых носочках и плоскостопых туфлях. Волосы у всех трех были длинными и густыми, но плохо расчесанными, и я подумала, что в нашей школе этих девчонок задергали бы замечаниями. А вот косметику, видимо, не одобряли и здесь: даже у самой старшей, лет пятнадцати, не было и следов помады или туши. Я рассматривала школьниц украдкой, делая вид, будто кручу подъемные винты. Они, в свою очередь, не обращали на меня внимания. Прошли, болтая, мимо, и тут же одна из них – та, что постарше, – бросила подружкам: «До завтра!» – и вошла в калитку, ведущую к дому Люка.
В первый миг я почему-то не придала этому значения. Но с каждым шагом девочки – она шла буднично и спокойно, чуть потряхивая объемистым рюкзаком, – становилось понятно, что она возвращается домой. По возрасту она вполне годилась Люку в дочери. Значит, где-то есть и жена.
Девочка не спеша поднялась на крыльцо, дверь хлопнула, и все стихло. Я начала собирать инструмент.
Из университета я ушла только в семь и весь остаток вечера просидела над отчетом геотехнической компании, исследовавшей оползневую зону на юге Хобарта. Этот документ был одним из первых, к которым я обратилась, утвердив тему диссертации. А теперь я снова и снова перечитывала его, сравнивала данные участков и пыталась понять, что я упустила. Мне стало чудиться, будто голова моя распухла и пошла шишками: мысли ворочались тяжело, как гигантский червяк под землей. Я попыталась вспомнить график работы отца и не смогла. В Москве был разгар дня, но я все-таки решила позвонить ему.
Тягучие звонки сменяли друг друга, а ответа всё не было. Я уже хотела нажать «отбой», как в трубке раздался щелчок, а вслед за ним – торопливое «Алло».
– А у меня вода шумит! – прокричал он, словно боясь, что голосу не хватит силы, чтобы пересечь океан. – Я думал, ты в субботу позвонишь. Что-нибудь случилось?
– Ты все-таки кран закрой. Я подожду.
Из всех вещей, связанных с отцом, лишь одну я смогла взять с собой в Австралию – его бинокль. Даже «Зенит» оказался слишком тяжелым и громоздким. Бинокль тоже немало весил, но для меня он так и остался связан с детскими мечтами о героическом отце, которые стойко выдержали даже мамины ехидные рассказы о нем. На деле все вышло иначе, и он чаще подчинялся мне, чем руководил. Но мне все равно было приятно, что я могу попросить у него совета.
– А что с грунтовыми водами? – спросил он, выслушав меня.
– В том-то и дело, что неизвестно. Готовых скважин там нет, а бурить мне не дали. Я попробую им еще покапать на мозги: все-таки движение немаленькое. Но народ тут ленивый, как я поняла. Ленивый и довольный жизнью.
Мне показалось, что он вздохнул.
– Да-да, я слушаю! – прокричал он, поняв, что пауза затянулась. – Я просто думаю, что еще можно сделать…
– Ты скажи честно: какие твои прогнозы?
– А прогноз, Яся, тут простой. Неважно, какие были причины – водный режим изменился или что еще. Предел прочности достигнут. Если одна часть поехала – скоро всё поедет дальше. Будет ползти до самого низа, где местный базис.
Но ведь стояло же сто лет, хотела я сказать; и тут же себе ответила: какая разница, сколько времени понадобилось оползню, чтобы проснуться. Лучшее, что я могу сейчас сделать, – это работать дальше, чтобы понять динамику. В конце концов, люди живут и на вулканах. А вулканологи просто дают им шанс прожить чуть дольше.
Солнце катилось к темнеющей горе и глядело теперь прямо в окно, превращая мою скромную комнату в янтарную. Платья, разложенные на постели, тоже выглядели иначе, чем четверть часа назад. Тогда, после долгих раздумий, я остановилась было на вишневом. Сшитое еще для выпускного, оно больше других годилось на выход и к тому же было достаточно закрытым для прохладного вечера. А сейчас я не могла оторвать глаз от переливов зеленой бирюзы, расстеленной на подушке. Это было мое любимое летнее платье из прохладной, струящейся вискозы. Крой был простым: тонкие бретельки, свободная юбка чуть ниже колен – и ничто не отвлекало взгляда от скользящей смены оттенков, похожей на полярное сияние. Пожалуй, если надеть под это платье туфли, а верх задрапировать газовым платком, оно сойдет за вечернее, особенно на фоне прочей публики, одетой кто во что горазд.
Внизу опять воцарилась тишина: я и не заметила, как умолк пылесос. Меня не оставляло волнение, словно впереди была долгая дорога. Перекладывая вещи из повседневной сумки в маленькую, театральную, – кошелек, проездной, – я не нашла плеера. Сердце упало, и понадобилось несколько долгих секунд, чтобы вспомнить: я ведь сама его выложила – в тот день, когда поняла, что не могу больше слушать музыку просто так, на ходу. Привычное, любимое вдруг перестало вибрировать в такт, отзываться, согревать. То, что творилось в душе, требовало других частот, но настроиться на них оказалось непросто.
