Пока мы поднимались, в мутном небе начали проступать дымчатые облака. Туман редел, открывая взгляду купола далеких гор. Здесь, на плато, уже не было деревьев, лишь стелился по земле ершистый кустарник. Скрипучая дощатая тропа, будто пирс, уходила в бурое море, и темневший слева хребет был как застывшая волна с белыми барашками оголившихся камней. Я вгляделась в них, запрокинув голову. На вид эти камни имели мало общего с грубо обтесанными колоннами, тесным рядом подпиравшими вершину горы Веллингтон; и все-таки они были одной породы.
– Это долерит, – сказала я Берни, который обернулся, не услышав моих шагов. – Помнишь, мы читали на той стоянке?
Он кивнул. По его лицу было видно, что слово упало куда-то в бесплодную труху на дне его сознания, как падает ненужный обломок утерянного пазла.
– Здесь когда-то был гигантский континент, Гондвана. – Я не собиралась сдаваться так легко. – Можно было пешком пройти из Австралии в Африку и даже не заметить этого. А потом Гондвана стала раскалываться на части и образовывать нынешние материки. Австралия и Антарктида держались дольше всех, но тоже не выдержали. И вот, когда они отрывались друг от друга, из-под земли стали выходить камни. Это были особенные камни: застывшая магма. Они так бы и лежали там, внутри, если бы не случился разлом. А теперь – посмотри, как высоко они забрались.
Кто-то словно нажал на кнопку, запустив кинопроектор, и перед глазами у меня развернулся панорамный экран. В едких сумерках темнел лес с торчащими силуэтами елей, а дальше, за их острыми верхушками, горело зарево над жерлом вулкана. Слышно было, как ревут, продираясь сквозь заросли, неповоротливые ящеры и как трескаются стволы, погружаясь в лавовый поток. Земля дрожала и вставала на дыбы, обнажая, будто зубы, долеритовые булыжники. Внезапно всё стихло, картинка помутнела и, мигнув пару раз, сменилась другой. Глаза резанула тугая крахмальная белизна ледяной корки. Она тянулась до самого горизонта и обрывалась стеклянистым утесом в море, бушующее там, где когда-то лежала бескрайняя Гондвана. Еще миг – и, как в ускоренной съемке, льды стали темнеть и съеживаться, и ручьи хлынули, будто пряди из распущенной прически. Вновь явились на свет валуны, продремавшие тысячи лет под снегом. Всё вокруг них изменилось: ледник изрезал землю морщинами и впадинами, и она как-то враз постарела. Лишь бледные лица камней оставались гладкими: им, рожденным в огненном чреве, время было нипочем.
– А почему он начал распадаться на куски? – спросил Берни. – Ну, этот континент.
Я хотела было ответить, но запнулась на полуслове. Меня прошило, как автоматной очередью, ощущением того, что я и правда тут, на острове, чье название с детства звучало так же таинственно, как Патагония. Об этом легко забывалось в городе. Яркие, как глянцевый журнал, магазинные полки, тиканье светофора на углу – уютный, одомашненный мирок, которому вполне подходило фамильярное прозвище Таззи. А сейчас передо мной простиралась настоящая Тасмания – осколок удивительной эпохи в истории Земли. Здесь в щербатых каменных чашах плескались остатки древних ледников. Здесь по-прежнему росли реликтовые влажные леса, и в них скрывались потомки первых млекопитающих. Я еще не встречалась ни с теми, ни с другими, но у меня было знание. То самое знание, что возносит нас на головокружительную, свистящую в ушах высоту, с которой видно и крушение суперконтинента, и его рождение, и самое начало начал.
– Я расскажу тебе, когда поедем домой. Всё расскажу.
Дни становились длиннее, солнце теперь закатывалось в мое окно к вечернему чаю и маслянисто плавало в блюдце. Но эти долгие дни промелькивали быстрее прежних, как спицы в велосипедном колесе. Эвкалипты сбросили пятнистый камуфляж, в который облачились, кажется, вчера, и теперь белели обнаженными, складчатыми в подмышках стволами; а мелколиственные кроны чайного дерева, похожие на головки цветной капусты, подернулись, будто плесенью, цветением. Закончился концертный сезон в зале-цистерне, и бинокль лежал, забытый, в ящике стола. Теперь я видела Люка только во сне.
– Что будешь делать на праздники? – спросил Берни перед уроком, и я сообразила, что сегодня уже двадцатое.
– Еще не решила. Буду, наверное, сидеть в лаборатории, у меня там компьютер.
– А разве универ не закрывается на каникулы?
Об этом я, к стыду своему, не подумала. Хотя рождественские елки выросли на улицах и в витринах еще месяц назад, мой внутренний календарь по-прежнему запаздывал, обещая еще целых десять дней работы.
– Что ж, придется бездельничать.
