– Да никто не увидит ваши дома, это же аэрофотосъемка, с большой высоты.
– А мне плевать. – Он повысил голос. – У вас есть разрешение? Нет? Тогда убирайтесь.
Он пьяный, сказала я себе, или обдолбанный. Мало ли, кто как встречает Новый год. Нечего с ним разговаривать, надо работать. Я размотала катушку, отпустив в небо нетерпеливо рвущегося змея, собрала рюкзак и тут заметила краем глаза, что мы на улице не одни. Только зевак мне не хватало.
– Еще раз вас тут увижу, – донеслось сзади, когда я стала подниматься в гору, – вызову полицию.
Кто-то хихикнул у моего плеча. Я коротко обернулась – это была длинноволосая девица в обтягивающей маечке.
– Не обращайте на него внимания, – сказала она с неожиданным дружелюбием и припечатала в адрес рокера эпитет, которого я не поняла. – А что, там и правда камера? И снимает по-настоящему?
Она поравнялась со мной и запрокинула голову.
– Да, всё настоящее.
– Класс!
Встретившись со мной глазами, она улыбнулась, широко и совсем по-детски. Подкрашенные ресницы и губы прибавляли ей возраста, но я узнала ту школьницу в коротком форменном платье, которую встретила здесь два месяца назад. Теперь, с близкого расстояния, их сходство с Люком не вызывало сомнений. Его образ, уже утративший четкость в моей зрительной памяти, проступил из пустоты, будто с фотобумаги, опущенной в ванночку с проявителем. Он точно так же улыбался, напевая мне валторновую партию из «Тиля Уленшпигеля»; и точно такой же, мягкий на вид бугорок появлялся между густыми темными бровями, когда он задумывался или внимательно слушал кого-то.
– А такое, э-э-э, устройство – его, типа, можно купить?
Напряженный интерес на лице девочки сменился разочарованием, стоило мне упомянуть нашу с Ленькой инженерную самодеятельность; и все же взгляд ее, как намагниченный, тянулся к моей поясной сумке, из которой торчала антенна передатчика. Казалось, она вот-вот попросит что-нибудь нажать или подергать.
– У вас акцент, – сказала она ни с того ни с сего. – Откуда вы?
– Из России.
– Вау! – восхищенно протянула девочка, точь-в-точь как героиня американских фильмов. – Но это же так далеко! Вам, наверное, ужасно одиноко здесь. А хотите, приходите на какой-нибудь праздник, фестиваль…
– Какой, например?
– Ну, их много бывает всяких. Мы в школе играем спектакли… но только сейчас каникулы, – добавила она и сама, кажется, огорчилась. – А! Вы теннис любите? Тут на следующей неделе турнир начинается, международный. Мы с папой хотели сходить, раз все равно в городе торчим…
Она действительно сказала это – «мы с папой»? Она приглашает меня? Я представила, как сижу рядом с Люком на скамье стадиона и разгоряченное людское море бушует вокруг. «Какой удар!» – преувеличенно громко восклицаю я и в порыве азарта касаюсь его руки. При одной мысли об этом кончики пальцев стало покалывать.
Змей дергал за пояс все настойчивей, как собака, зовущая хозяина гулять. А может, он хотел увести меня прочь – к работе, к бесплодным и безопасным грезам, которые рано или поздно исчезнут. Наивное радушие девочки открывало передо мной бездну возможностей, и при взгляде в эту бездну кружилась голова. Он ведь наверняка узнает меня. А если рядом окажется жена? Нужно ли мне вообще это знакомство, это сближение?
Если бы я была маленькой, я бы ухватилась покрепче за леер и отдалась воле ветра. Но сейчас мне нужно было решать самой.
В музыкальном магазинчике, занимавшем тесную, до потолка обклеенную плакатами комнату, нашлось всего два диска с тасманийским оркестром. На одном были популярные оперные арии, на другом – музыка композитора Вестлейка, о котором я никогда не слышала. Рядом с именем стоял год рождения моей мамы, и я потянулась вернуть диск на место: мне не хотелось очередного «Высохшего моря». Обложка, правда, была красивая – зубчатый горный хребет, запорошенный снегом. Приятно было бы поставить эту фотографию дома на стол и любоваться между делом пейзажем и надписью внизу. «Тасманийский симфонический» – я ведь помнила, как он это произнес. Название оркестра навеки было окрашено для меня мягким голосом Люка с чуть неуверенными, полувопросительными интонациями – будто он хотел бы сказать больше, но обрывает себя.
Я даже не взглянула на названия произведений, когда подошла к кассе, и только дома прочла: «Антарктика. Сюита для гитары с оркестром». С первым же ударом часов, которым отдались в наушниках звуки басовой струны, – родной, до дыр заслушанный софтмашиновский прием! – я поняла, что нечаянно купила на блошином рынке нитку чистого жемчуга. В этой музыке, как в хрустальном шаре, было видно всё: как полощутся на солнечном ветру ленты полярного сияния, как ломаются наискось могучие льдины. А еще там было целых два кусочка с солирующей валторной, и я готова была поклясться, что это играет Люк. Ведь диск записан всего пять лет назад, и он наверняка уже был тогда в оркестре; и только ему, в одиночку открывавшему симфонию Шуберта, могли доверить соло. Какое счастье, что я не отложила этот диск в магазине и теперь могу в любой момент услышать голос его валторны.
