Должно быть, Берни почувствовал разочарование в моем голосе, потому что тем же вечером вдруг позвонил мне: «Друг продает лэптоп, недорого. Хочешь? Ты бы смогла и дома работать!» Он так это произнес, будто от моей диссертации зависело его собственное будущее. А меня колола совесть, как репейник, прилипший к рукаву. Я ведь так и не сказала ему, о чем пишу на самом деле. Он жил где-то в Северном Хобарте, за границей оползневой зоны, и легко было убедить себя, что ему незачем знать об опасности. Особенно теперь, когда он уехал со своей подружкой кататься на доске в теплых волнах тропического Квинсленда. Все мои знакомые потянулись на север, поближе к экватору – в едином порыве, как перелетные птицы. Прасад отправился в Сидней, Лин – домой, к родным: ей до ее Гонконга было всего девять часов лету. Вокруг не осталось ни души. Даже бабушку забрала на праздники Джейн, и теперь внизу было тихо, лишь пощелкивали, нагреваясь в разгар дня, рассохшиеся деревянные подоконники. Дни стояли ясные, и дикторы на радио, раздававшие погоду, как фишки в лото, щедро бросали Хобарту то двадцать пять, то двадцать восемь. Но стоило выйти из дому, как антарктический ветер сдувал с кожи солнечные лучи. Первый месяц лета на исходе, а жары нет и в помине; вот вам и широты Италии! Я приманивала его как могла, это пугливое тасманийское лето: вынула из чемодана все свои футболки, все платья и, нацепив курортные очки в пол-лица, бродила босиком по пляжу, окаймлявшему маленькую бухту рядом с домом. В послеполуденном мареве, размывающем холмистый берег напротив, скользили острые, как крылья чаек, паруса спортивных яхт; а однажды мне почудился темный плавник над рябой водой – не то кит, не то дельфин.
Здесь, на пляже, я встретила самый странный Новый год в своей жизни – без снега, без курантов, в толпе незнакомцев, чинных и сдержанных, будто в театре. За рекой грохотали фейерверки, пуская по ее черной глади дрожащие цветные дорожки, а здесь, на нашей стороне, узкий полумесяц берега мерцал от вспышек фотоаппаратов, тщетно бьющих в сумрачную даль.
В Москве еще резали салаты, и отцовский голос в трубке казался далеким-далеким. Я уснула, так и не дождавшись, пока у них наступит Новый год; а утром открыла глаза с мыслью, что надо куда-то поехать, прямо сейчас. Пока закипал чайник, я вышла в сад, и меня подхватил крепкий и соленый, как корабельный канат, зюйд-зюйд-ост. Облака, клубившиеся ночью над рекой, теперь сбились к горизонту, будто кто-то размел весь мусор с середины комнаты по углам. Лучших условий для змея и придумать нельзя.
Я ухватилась за этот повод, как за спасение, хотя до плановой съемки оставалось недели две. Быстро, как пожарный, оделась, деревянными от волнения пальцами вскрыла пачку свежих аккумуляторов, припрятанную на черный день. Сначала я сама не могла понять, почему так нервничаю и спешу, и лишь в автобусе ощутила остатки страха, задушенного этой лихорадочной активностью. Я боялась найти вешки смещенными, а дом Люка – опустевшим на праздники. Но мне нужно было быть там.
Западный Хобарт встретил меня оживлением и вкусным запахом дыма, текущим от общественных жаровен: видно, народ здесь не привык засиживаться допоздна в новогоднюю ночь и теперь спешил насладиться солнечным выходным. На лужайке стадиона подростки гоняли звонко шлепавшую о ладони кожаную дыню. В новых недостроенных кварталах, выше по склону холма, было не так людно, разве что в палисаднике дома с трещиной копался длиннобородый дедок, похожий на перезрелого рокера. Я сняла рюкзак и взялась за работу, отметив попутно, что ближайшая вешка на вид прямая, как спина военного. Может, зря я так переживаю? Вон желтеет за сетчатой оградой бок дремлющего экскаватора. Район расширяется, кладут коммуникации, на месте щитовых развалюх строят каменные виллы с видами на город – неудивительно, что склон немного поехал. Деревьев тут много, чтобы почву держать. Стояли дома сто лет и еще простоят. Я улыбнулась широкогрудой, волчьего окраса лайке, тянувшей на поводке худенького азиата. Глаза у собаки были разные – один карий, другой голубой, – и эти странные глаза неотрывно следили, как оживает, сделав вдох, могучее тело змея.
– Эй, – произнес кто-то, и я не сразу сообразила, что окликают меня. – Вы бы играли лучше в парке. Здесь жилая зона.
В голосе старого рокера не было угрозы, хотя зажатые в кулаке садовые ножницы придавали ему воинственности. Вблизи он оказался не таким уж старым: жидкие волосы, собранные в хвостик, были темными, лишь в толстовской бороде блестели седые пряди.
– Я не играю, а работаю. Я сейчас уйду, не волнуйтесь.
Ветер сегодня был отменный: змей поднялся со второго рывка. Проверив настройки фотоаппарата, я закрепила его на рамке и пристегнула карабин к туго натянутому лееру.
– Эй, – повторил рокер уже настойчивей. – Вы что делаете?
Вопреки ожиданиям, моя стандартная отговорка про университет не произвела на него никакого впечатления.
– Вы не можете тут снимать, – он ткнул пальцем в камеру. – Это нарушение частной жизни.
