– Яра, – повторил Люк с удивлением. Я по-прежнему стояла, нависая над пустыми сиденьями, и ему приходилось смотреть чуть снизу. – Как река в Мельбурне. Это что, обычное русское имя?
Я принялась объяснять, накручивая одну подробность за другой (откуда только взялись слова?). Как и тогда, на гостиничных ступенях, мне нестерпимо хотелось удержать его внимание еще хоть на миг. Тут кто-то с заднего ряда что-то сказал нам, и Мишель торопливо уселась: должно быть, мы загораживали вид. Я заняла второе свободное место, не оставив шанса неизвестному Джейку. На корте уже появились две рослые теннисистки, зачесанные гладко, по-балетному, и в тугих платьицах, едва прикрывающих мускулистые бедра. Забубнил репродуктор, объявляя имена – одно, кажется, было русским. Потом снова всё стихло, и в этой странной тишине, которая совсем не вязалась в моем сознании с битком забитыми трибунами, зазвучали неспешные, будто бы вполсилы, хлопки ракеток по мячу. Я скосила глаза вправо – Мишель набирала эсэмэску, Люк сидел неподвижно, положив на колено руку с потускневшим обручальным кольцом, по цвету точь-в-точь как его валторна. Интересно, почему жена не пошла с ними вместе на теннис?
– Эй! – Мишель приподнялась со скамьи и помахала кому-то стоявшему в проходе. Видимо, неудачливый Джейк все-таки сумел запарковаться. – Слушайте, может, поищем другие места? Там, повыше, вроде не так много народу…
– Милая, ну давай не будем, – сказал Люк, и у меня защемило сердце от этого нежного всепрощающего
Мишель надулась, совсем как ребенок, и он ободряюще приобнял ее за плечи. А я смотрела на его пальцы в сантиметрах от меня и мучилась жгучим чувством, очень похожим на зависть.
Снова ожил громкоговоритель, и соперницы, присевшие было под тентами в углах корта, стали по-дуэльному сходиться – теперь уже всерьез.
– За кого будете болеть? – спросил Люк, и я не сразу поверила, что он обращается ко мне. – За Татьяну?
– Конечно, – сказала я, хотя еще секунду назад не знала, что вообще за кого-то болею.
О том, что начался настоящий матч, можно было догадаться даже с закрытыми глазами: удары ракеток теперь звучали иначе – коротко и хлестко, как пощечины, и после каждого заработанного очка по трибунам пробегал шелест аплодисментов. Солнце припекало всё сильнее, и я скорее чувствовала, чем видела, как лоснится их кожа в глубоких вырезах платьев и как заливает потом глаза, цепко держащие вертлявую цель. В паузах, пока мальчишки подавали спортсменкам воду и полотенца, я переводила взгляд правее, где зелень корта сменялась эмалевой синевой бухты, обрамленной на горизонте лесистыми холмами. На периферии зрения появлялся Люк, нестерпимо яркий в своей белой рубашке-поло и легких брюках цвета топленого молока; такой близкий и в то же время недосягаемый – я не могла ни коснуться его, ни рассмотреть в открытую. Лишь в те моменты, когда он поворачивался ко мне или к дочери с короткой репликой («А ваша Татьяна и правда молодец!»), я воровато хватала очередную деталь: вышитый якорь на кармашке, набухшие от жары зеленоватые вены, овальную родинку на левой щеке – той, что скрыта от сидящего в концертном зале, как темная сторона Луны.
Когда Татьяна триумфально вскинула руку с зажатой в ней ракеткой, он бросил, наклонившись в мою сторону: «Поздравляю! – и добавил: – Вы довольны?»
Как жаль, что я не делаю больше этой ошибки, не перевожу истрепанное английское
– Да, – ответила я, не сводя с него глаз. – Очень.
После паузы на корт вышла следующая пара, и всё началось заново. Разноязыкие соперницы с одинаковым азартом метались по площадке, одинаково зло, с оттяжкой, лупили по мячу, чтобы потом по-мужски сцепиться над сеткой в примирительном рукопожатии. Полуденное солнце и присутствие Люка сводили меня с ума – казалось, я томлюсь на медленном огне, и конца-края этому не видно. Тело затекло от долгого сидения на жесткой скамье без спинки. Я хотела сбегать в киоск за водой и заодно размяться, но представила, как буду перелезать через бесконечные ноги и сумки, забившие проход, и отказалась от этой идеи. Поэтому когда Мишель, устало потянувшись, сказала в пространство: «Может, мороженого купим?» – я промолчала, выжидающе глядя на Люка. Если он пойдет, я пойду вместе с ним.
Он посмотрел на часы.
– А ты сколько планируешь тут пробыть? Хочешь, позвони Джейку, пусть он тебе купит мороженое и сядет на мое место.
– Ты что, уходишь?
– Да, пойду, наверное. Голова что-то болит.
– Это, наверное, из-за жары. У меня тоже болит, – соврала я. Неужели мы можем уйти сейчас вдвоем? – Думаю, результаты наверняка покажут в новостях.
– Да я и сама не хотела сидеть до конца, – заторопилась Мишель и вытащила свой складной телефончик с цветным экраном; она явно гордилась им и с нарочитой небрежностью подцепляла крышку кончиком полудетского, плохо накрашенного ноготка. – Алло! Слушай, мы уже уходим. Жарко очень. Ага, давай.
