Это «мы», с такой готовностью брошенное в серебристую трубку, не столько расстроило меня, сколько удивило – казалось, каждый из нас только и ждал сигнала, чтобы покинуть игру. Никого уже не интересовали маленькие точеные фигурки, похожие на шахматные: белая и красная, они стояли на своих половинах поля, как королевы, и мальчишки-пажи спешили к ним с полотенцами.
Едва мы вышли за ворота, как из жидкой эвкалиптовой тени нам навстречу шагнул паренек. Я сразу догадалась, что это и есть тот самый Джейк. Выглядел он заметно старше Мишель – скорее студентом, чем школьником. Острое беличье личико, не лишенное миловидности, было объято пожаром вьющихся волос. Сюда бы еще джетроталловское клетчатое пальто – и хоть на сцену; но и в своей застиранной футболке и шортах до колен он выглядел таким аутентичным хиппарем, что окружавшая его местность словно враз поблекла и порыжела, как на цветных фотографиях с Вудстока.
– Я еще не был в России, – с энтузиазмом добавил он после приветствия. – Но обязательно поеду. Хочется увидеть Сибирь, там огромное озеро, тайга…
– Медведи, – подсказала я, и он усмехнулся понимающе, по-взрослому.
Вчетвером мы двинулись в сторону центра по тенистой аллее, забитой с обеих сторон припаркованными машинами. При мысли, что сейчас Люк сядет в одну из них и исчезнет, ноги мои стали слоновьими. Я не принимала участия в разговоре и всё пыталась угадать, какая из машин – его. На чем ездят оркестровые музыканты? Я ловила движения краем глаза – тянется ли он к карману за ключом, или можно пройти вместе еще немного, слушая его редкие и, как мне показалось, рассеянные реплики. Думает о своем или в самом деле болит голова?
– Так ты остаешься с Джейком? – спросил он, остановившись. Ключ появился в его руке незаметно, как у фокусника.
– Да, мы хотим на лодке покататься.
– Ну ладно. Осторожней там. – Он обернулся ко мне. – Вас подкинуть до центра?
Мир вдруг сузился до одного-единственного лица, будто к глазам моим приложили мощный бинокль. Впервые за весь день Люк смотрел на меня в упор и улыбался так приветливо, так открыто, что я не сразу услышала его слова. Они катились откуда-то из-за горизонта, будто гром, не поспевающий за молнией; и пока я, ослепленная, силилась скрыть ликование, в ухо мне ввинтился голос Мишель:
– Ой, а давай лучше с нами! Покатаемся по реке, у нашего друга такой классный катер! А потом мы тебя отвезем, куда захочешь.
Она стояла между мной и машиной – крупным, как «Волга», седаном цвета спелой вишни, – и я подумала, что могу сейчас просто отодвинуть ее, как отодвигают портьеру в проеме двери.
– Извини, мне надо домой. Дел куча. В другой раз, ладно?
Нескрываемое разочарование на ее лице удивило меня. Хотелось сказать: хэй, девочка, тебе пятнадцать лет, ты сейчас поедешь со своим бойфрендом кататься на катере. Неужели этого мало для счастья? Давай я поделюсь с тобой, иначе меня разорвет на кусочки. Вместо этого я благодарю за приглашение на теннис, бросаю ни к чему не обязывающее «увидимся» и, отразившись напоследок в кривом зеркале капота, сажусь на переднее сиденье.
В салоне жарко, как в душегубке, и пахнет нагретым пластиком. Люк заводит мотор и, нажав невидимую мне кнопку, открывает разом все четыре окна. Щелкает рычаг селектора у самой моей ноги, до колена прикрытой тонким подолом платья. Машины стоят тесно, и ему приходится выезжать в три приема, сдавая то назад, то вперед. Я не могу смотреть на него, поэтому смотрю вокруг, примечая детали: тигровую обивку сидений, атлас дорог в боковом кармане, белый язычок салфетки, торчащий из бардачка. Я должна запомнить всё, запечатать в себе эти подаренные судьбой минуты. Машина описывает крутую дугу, вставая носом к городу, и я вижу далеко впереди громадину отеля с растущим на ней, как гриб-трутовик, концертным залом. Как мне хочется, чтобы он оказался сейчас за тридевять земель.
Кто-то стучит нам по багажнику, и Люк, кинув взгляд через плечо, жмет на тормоз. Дверь открывается и спустя секунду с шумом захлопывается.
– Да что с тобой сегодня?
Я тоже оборачиваюсь; мы почти соприкасаемся щеками, и эта нечаянная близость обжигает меня. На заднем сиденье – хмурая Мишель.
– Что случилось? – повторяет Люк.
– Ничего, – бурчит девочка. – Поехали.
Пожав плечами, он снова трогается с места. А у меня вертится на языке вопрос: что труднее – играть на капризном, несовершенном инструменте, чьи нотные партии могут свести с ума, или воспитывать дочь-подростка?
– Ты не против? – спрашивает Люк как ни в чем не бывало и включает радио. Я не слышу ответа Мишель: из динамика выплывает голос, знакомый мне до последнего обертона, отрешенный и темный, как во сне. – Вы не против?
Теперь он спрашивает меня; в его фразе, конечно, нет никакого «Вы», но она все-таки звучит иначе.
– Это моя любимая группа.
– В самом деле? Мне кажется, вы слишком молоды, чтобы такое слушать.
