За стеклами его очков плещется дурманящее коньячное тепло, и это на миг лишает меня дара речи. Мелодия спускается по ступенькам полутонов, тягучие ноты хаммонд-органа прорастают сквозь нее и колышутся, как миражи. Нет больше разлучника-города, необратимо летящего нам в лобовое стекло. Нас окружает звездное небо, и соловьиные трели врываются в открытые окна вместе с ветром.
– Я люблю разную музыку, и старую, и новую. Необязательно быть столетним стариком, чтобы слушать, ну к примеру, Шуберта. Я ходила на концерт, где вы играли его Девятую симфонию. Раньше не слышала его, а оказалось, это так здорово, что я даже диск купила… А еще купила «Антарктику»! – Меня уже несет, я чувствую, что должна сказать ему об этом, пока он не исчез. – Это ведь вы ее записывали?
– Да. – Он кивает, не сводя глаз с дороги. – Вам понравилось?
– Очень! Да вот она, у меня в сумке. Постоянно слушаю… Там еще две другие пьесы, но я их пока не очень поняла.
Я обрываю себя, чтобы не ляпнуть: «Да и вас там нет». Из динамика текут органные аккорды, заполняя паузу. Мне хочется о многом его спросить, но нет времени, мы уже миновали круговую развязку, и я спрашиваю только самое главное:
– А есть еще записи, где вы играете?
– Да, сколько-то есть… С Тасманийским оркестром, с Западноавстралийским. Еще камерные ансамбли.
– А вы можете мне написать названия? Я бы поискала в магазинах.
Мы вливаемся в поток машин, заполняющий тесные улицы Сити, и я силюсь вспомнить, есть ли поблизости парковка, где мы можем встать.
– У меня должны быть все эти диски. Хотите, дам послушать?
– Правда?!
– Ну конечно. Я посмотрю, что есть, и Мишель вам передаст. Да ведь? – Он коротко оглядывается и вновь обращается ко мне: – Где вас высадить?
– У почтамта, пожалуйста.
Солнце бьет мне в глаза, я не могу сообразить, куда мы свернули и в какой стороне река. Впереди на столбе загорается красный, и Люк говорит: «Вам здесь удобно будет выйти?»
– Абсолютно. Никаких проблем. Спасибо!
Я хлопаю дверцей и потом, приникнув к столбу, долго смотрю им вслед, как в дурацком сентиментальном кино.
Зима в этом году, едва начавшись, взялась морозить на совесть: за три недели – ни одной оттепели. К ночи падало до двадцати пяти, и Зоя спешила, прикрывая заиндевелой варежкой рот, с работы в магазин и потом домой. Все ее перемещения по улице напоминали теперь партизанские марш-броски. Однако сегодня она бежала быстрее обычного, и не мороз был тому причиной. Казалось бы, глупо: время есть, ведь начальница обещала подождать до завтра; и все же – будто в спину толкало, и она летела, как птица-тройка с бубенцами, едва касаясь промерзшей земли.
– Ты что как на пожар? – удивился Витя.
– Ой, не говори. – Она потопталась по коврику в прихожей, стряхивая снег, и выдохнула, не в силах ждать больше ни минуты: – У Ольги Васильевны там… путевка… горит.
– Какая путевка?
– В Белоруссию. Внучка в больнице, ужас просто, как раз под Новый год. На троих путевка, но можно позвонить, договориться. Все равно всем в одной комнате жить.
– А что там, санаторий какой-то?
– Дом отдыха. – Зоя даже зажмурилась, до того счастливо прозвучали эти слова, похожие на стук колес. – Представляешь, лес вокруг, до ближайшего поселка десять километров. Тишина, воздух… Сауна своя есть, бассейн, кормят как на убой. Можно лыжи брать, кататься.
Не переставая говорить, она кидала куда-то варежки, шапку, тащила сумки на кухню и разбирала их почти ощупью, до того сильным было волнение. Это же копейки, немыслимо – за лес, за сауну! Ну и что, что не море, не Турция? Какой там Новый год? Вон Яся говорит, у них в Австралии Санта-Клаус по пляжу босиком ходит. Праздника не чувствуется совсем.
– Как же туда добираться, если это такая глушь?
– Автобус на станции встречает, организованно. Заезд двадцать шестого.
– А что так рано? – Витя нахмурился. – Будний день, у нас двадцать седьмого собрание. Ты тоже работаешь.
– Да обойдутся как-нибудь без тебя! А я в счет отпуска возьму.
– Не знаю, – протянул он с сомнением. – В четверг директор будет, я поговорю, спрошу…
– Вить, да какой четверг! Я ее еле упросила до завтра обождать. Желающих знаешь сколько? За полцены-то!
Голос ее дрогнул, и банка с сайрой, скользнув в нетвердых пальцах, обиженно шваркнула о кухонный стол.
– Да я не против, – сказал он примирительно. – Я бы и сам рад отдохнуть. Просто там у нас сложно всё, такая ситуация… Надо быть. А что, если ты с детьми поедешь, а я потом, в выходные? Можно ведь так?
Это предложение застало Зою врасплох, и она бросила тревожный взгляд на кухонную дверь. За ней было тихо и пусто: если дети и слышали разговор, то, по крайней мере, ничем не выдали себя.
