Голос у него изменился, будто бы подсох, и все-таки в груди больно сжалось от узнавания. Он, пожалуй, похудел; морщин довольно много, и реденькие волосы над ушами – белые-белые, как пух одуванчика; но жесты, интонации, царственная посадка головы – ей снова чудилось, что он на сцене, и хотелось внимать каждому слову.
– Ребята у тебя славные. – Он кивнул в сторону купе. – До конца едете?
– Нет, мы в дом отдыха. Утром выходим. А вы?
– А у меня родные под Брестом.
Надо же, она никогда не интересовалась – кто он, откуда. Ничего, в сущности, не знала о нем, кроме того, что был дважды женат. В юности это ведь неважно. Важно сияние, ореол.
– А ты в институт-то все-таки поступила тогда, молодец. Работаешь где?
«Откуда он знает про институт?» – смятенно подумала Зоя. Опять бормотать, оправдываться. Ему ведь не соврешь. А с другой стороны – в чем она виновата? Так жизнь сложилась. Муж бросил, ребенок маленький.
– Жаль, очень жаль. Я помню, как у тебя глаза горели. Это ведь на вес золота, такие школьники, которые сверх программы куда-то лезут, что-то стремятся постичь. Сейчас кого ни спроси – элементарных вещей не знают. Петр Первый у них крепостное право отменил, представляешь? И, главное, не знают и не хотят знать! А ты была другая. Начитанная, вдумчивая. С воображением. Из тебя отличный историк бы получился.
Он смотрел на нее, любуясь, будто только что своей рукой вознес на пьедестал. А ей там, в заоблачной выси, было зябко и жутко, и ветер завывал вокруг. Подавив неясную обиду, Зоя возразила, что не вся ведь молодежь такая; вот у нее дочка – старшая, добавила торопливо, – такая умница, институт закончила, сейчас за границей. В школе лучше всех училась. Гены ведь все равно передаются, даже если сам в жизни не всё успел. Она будто бы старалась ему доказать, что у нее есть чем гордиться по-настоящему. Лев Давидович слушал с интересом, расспрашивал, но видно было: он все равно жалеет ту хорошенькую темноглазую восьмиклассницу, которую сам и придумал.
В Вязьме стал подсаживаться народ, и в коридоре сразу сделалось тесно. Лев Давидович предложил выйти на воздух, но Зоя отказалась: надо идти за пальто, греметь дверью, а там небось уже спят все. «А я покурю», – сказал он. В открытую дверь дышала стужа, и Зоины ноги вмиг покрылись мурашками. Она тихо проскользнула в купе, где оставила включенным свой ночник наверху. Забралась на полку, укрылась тонким шерстяным одеялом. Спать не хотелось, в голове гудело невнятное эхо их беседы. Вот, значит, какой он ее считал. Особенной. Она бы тогда умерла от счастья, если бы узнала. А сейчас – только пустота.
Поезд снова катил по заснеженным равнинам, приближалась полночь, а Зоя все никак не могла уснуть. Полистала лежавшую на столе газету с неразгаданным кроссвордом. Человеконенавистник. Это легко: мизантроп. Наука о грибах, девять букв. Должно быть что-то латинское. Что-то-логия. Как по-латыни гриб? Юра бы сказал – он вечно решал эти кроссворды и провозглашал на всю комнату: «Приток Енисея, семь букв. Ту-ру-хан». «Туухан, – радостно повторяла Яся и тыкала пальчиком в клетки. – А вот сюда напиши». Готова была часами сидеть, склонившись вместе с ним над столом, в рот ему смотрела, а он ее бросил. Что же это все-таки за наука? Логос – слово. Ключевое понятие в Ренессансе. Что сейчас об этом думать? Старая любовь должна остаться в прошлом.
Утром они снова встретились, но получилось скомканно, на бегу: надо было сдавать белье, одеваться – стоянка всего несколько минут. Он вынес им чемодан, помог спуститься Леночке и крепко пожал своей пятерней Зоину руку в варежке. Поезд тронулся, и через пять минут от него не осталось и следа, лишь звучала в голове задумчивая, в миноре, песенка про голубой вагон.
