Хотелось добавить: «Ты на них похож». Он и вправду напоминал мне теперь не бульдога, а большого доброго сенбернара с бочонком бренди на шее. Казалось, он не успокоится, пока не будет уверен, что я надежно пристроена в ряды автомобилистов. В первый же свой выходной он потащил меня по рынкам подержанных машин. Под палящим солнцем мы бродили между рядами разновозрастных «холденов» и «тойот», присматривались и приценивались, залезали в жаркие, как душегубки, салоны и, конечно, спорили.
– Ну зачем мне этот ют [9]? Мои инструменты и в багажник прекрасно влезут.
– Мало ли что, – отвечал Берни рассудительно. – Никогда не знаешь, что придется везти. Вдруг пианино купишь?
Мы переезжали с одного развала на другой, и везде всё было либо дорого, либо дряхло, велико или мало. Я стала подумывать, не попросить ли кредит у банка, и тут мне словно кто-то подмигнул, поманил за собой, заговорщически прижимая палец к губам. Она стояла в самом конце ряда – большая, цвета июльской зелени, с чудесным замшевым нутром, из которого не хотелось вылезать, и с невероятно маленьким пробегом. Почти предел моих финансовых возможностей, но я ухватилась за это «почти» с таким жаром, что Берни только покачал головой. Попробовав ее на окрестных улочках, он сказал с сомнением:
– Что-то в моторе стучит. Старовата она, конечно. Жди от нее сюрпризов. – Я нахмурилась, и он добавил: – Ладно, бери, раз нравится. В случае чего отвезу своему механику. А пока съездим в Маунт-Филд, испытаем твою лягушку.
От неожиданности я не нашлась, чем парировать. Лягушка, надо же! От лягушки слышу. По пути домой я напряженно вслушивалась в рокот мотора – даже радио не включала, хотя мне уже никто не мог этого запретить. А когда через пару дней мы выехали на Первое шоссе, ведущее на север, машина будто бы помолодела, сбросила кожу, как заколдованная царевна. Исчезло загадочное постукивание, в горку автомат тянул без напряжения – хотелось ехать и ехать, и было даже немного жаль, когда дорога закончилась. Со всех сторон нас обступал эвкалиптовый лес, белевший ровными, как колонны, стволами. Лес, впрочем, был цивилизованный: деревянный домик туристского центра, столы для пикников и асфальтированные тропинки, помеченные указателями. Мне хотелось настоящей глуши, и я сказала, не скрывая разочарования:
– Может, там еще фонарные столбы будут?
– Ты про дорожку, что ли? Так иначе нельзя, там грязи по колено.
Очень скоро я поняла, что имел в виду Берни. Эвкалиптовая роща сменилась зарослями папоротника – сырыми, темными, пахнущими прелой листвой. Без дорожки, без мостиков, перекинутых через каменистую мелкую речку, здесь можно было пройти только в резиновых сапогах. Темно-зеленый плюшевый мох покрывал всё вокруг: торчащие из воды булыжники, кривоватые стволы деревьев, оплетенные гирляндами каких-то ползучих паразитов. А вот комаров тут, к моему удивлению, не было, отчего этот лес, загроможденный валежником и засыпанный коричневой отсыревшей трухой, казался заколдованным, неживым.
Узкая тропка привела нас к черному, вулканическому на вид обнажению, сложенному из слоистых замшелых плит. На широком выступе, как на террасе, росли деревца; отвесная стена за ними была занавешена тонкой кисеей водопада. Папоротники буйствовали вокруг, нависая влажными лапами над самой головой. Тишину нарушало только журчание ручья, и мы молчали, опершись о перила дощатого помоста. Думалось почему-то о маме, которая даже не подозревает, что где-то на свете есть такие удивительные леса; а еще о том, что это наша последняя поездка с Берни. Неизвестно, когда мы теперь увидимся, – разве что подвернется еще какая-нибудь лекция или случайная встреча на моем оползне. Он ни разу больше не упоминал тот день, когда мы с Лин приехали туда по его звонку: может, забыл, а может, и правда поверил, что это был просто случайный сдвиг. Зря я опасалась тогда, что он разнесет слухи по всей округе. Он оказался надежным человеком, водопроводчик Бернар с Элфинстон-роуд. Наверное, поэтому мне было жаль расставаться с ним.
– Я хотела тебе кое-что рассказать. Помнишь ту накренившуюся палку в Западном Хобарте?
Он слушал серьезно, не перебивая. Потом спросил:
– Значит, вся твоя работа коту под хвост?
– Почему?
– Ну, раз там всё поехало, карту теперь не сделать.
– Зато я смогу измерить, как оно движется! Если провести несколько аэросъемок с небольшим промежутком времени, а потом сравнить результаты, то по смещению этих палок и другим деформациям можно будет вычислить скорость и характер оползня. И цифровую модель построить – помнишь, нам показывали на лекции?
– И что это даст?
– Ну, например, позволит понять, опасно ли это. Оползень – коварная штука, особенно в городе. В пятидесятые на севере Тасмании разрушилось сразу полсотни домов. Если бы знали заранее, что там оползневая зона, то не стали бы ее застраивать.
– А как часто тебе надо делать фотографии, чтобы определить движение?
– Раз в два-три месяца, если условия стабильные. И еще после сильных дождей. Они меняют уровень грунтовых вод, и от этого склон может поехать быстрее.
Он кивнул.
