Сидя рядом с Витей за длинным столом, на котором горели серебристые свечки, она украдкой любовалась им – таким нарядным в этой шелковой рубашке, припасенной для торжественных случаев, таким свежим, будто за плечами у него был долгий отпуск. За эти два дня они так и не сумели спокойно поговорить, и теперь ей нестерпимо хотелось ощутить ту близость, то взаимопонимание, что всегда царило между ними. Рассказать о случайной встрече в поезде, вместе вспомнить первую любовь… Но музыка играла слишком громко, и окружающие невольно повышали голос, чтобы ее перекричать. У Зои даже голова заболела – сперва чуть заметным жжением над левым глазом, а потом все сильней и сильней. Когда терпеть стало невмоготу, она сказала Вите: «Я схожу в номер, таблетку возьму». «Давай», – ответил он каким-то небрежным, будничным тоном, словно эти мигрени были у нее в порядке вещей. А она, между прочим, держалась молодцом весь этот год! То ли новые заботы ее закалили, то ли сказался переезд из подвала в новый офис – одним словом, болела она теперь реже, а если и случались недомогания, переносила их стойко, без жалоб. И как обидно было теперь расклеиться в самый праздник!
Яркий свет, вспыхнувший под потолком их комнаты, больно резанул по глазам, и Зоя тут же выключила его. Ощупью зажгла ночник у кровати, достала из тумбочки пакет с лекарствами. Где-то, кажется, был анальгин. За окном грохотали, рассыпаясь искрами, любительские фейерверки – совсем как дома. Легко было поверить, зажмурившись, будто они никуда и не уезжали, будто не было никакого леса, никакого болота. Сейчас они сядут за стол в их маленькой кухне, и она будет с притворным страхом закрывать лицо руками, пока Витя откупоривает шампанское… Так странно: ей почему-то хочется назвать эту жизнь «прежней», хотя ничего между ними не изменилось. Это просто усталость, подумала Зоя; да еще вирус, похоже, подцепила. Надо прилечь, пока таблетка не подействует.
Взрывы ракет поначалу отдавались пульсирующей болью в глазнице, но потом всё стихло. Остался только жар от их огненных хвостов – он осыпал Зою мириадами тлеющих колючих звездочек. Хотелось пить, но трудно было оторвать от подушки голову, тяжелую, как мешок с песком.
Щелчок входного замка заставил ее очнуться.
– Ты куда пропала? – произнес Витин голос, и темная фигура нависла над ней, заслонив тусклый свет ночника. – Тебе плохо?
– У меня, по-моему, температура, Вить…
Она хотела попросить стакан воды, но голос опередил ее, грянув сверху:
– Да вы что, лазарет тут все решили устроить?!
Язык прилип к пересохшему нёбу. Голос был недовольным и резким, и Зое померещилось, будто в номер вломился кто-то чужой. А когда из мрака проступили знакомые черты, она, не выдержав, горько расплакалась.
Когда потом, уже в новом году, Зоя перебирала воспоминания об этой ночи, ее больнее всего задевало не то, что Витя оказался совершенно не годен на роль сиделки. У мужчин, какими бы внимательными они ни были, редко хватает терпения, чтобы дежурить ночами у постели больного. Даже обвинение в том, что Зоя заболела «нарочно», она сумела простить. Он ведь все-таки сердился на нее за ту легкомысленную прогулку по лесу. Но зачем было скрывать это в первые дни после приезда, чтобы потом взорваться ни с того ни с сего? Четыре месяца они жили бок о бок – и понимали друг друга, как самих себя. Так ей казалось.
Ведь истинное лицо Юры она тоже узнала в одночасье. А прожили они вместе не месяцы, а годы.
На примирение Витя пошел первым: странно было бы ждать, что она, ослабшая от болезни, целиком погруженная в себя, станет предпринимать какие-то шаги. Зоя слушала молча, не закрывая книги и не поворачивая к нему головы, лежавшей на подушке. Конечно, все издергались, устали, вот и наговорили лишнего. С кем не бывает. Они ведь теперь одна семья, нужно поддерживать друг друга. Плохое забудется, и все пойдет по-старому. Этим словам хотелось верить. И она поверила.
Постепенно злосчастный отпуск подернулся пеленой. Дети снова пошли в школу, а Зоя, оправившись от затяжной простуды, вернулась к своим заботам. Вите в новой четверти повысили нагрузку, и теперь он всё чаще задерживался на работе допоздна. Какие-то совещания, кружки – она не вникала, безропотно принимая свою участь. Бывало, накатывала тоска; вспоминалась комната в бараке, где она вот так же часами просиживала в ожидании Юры. Буквы в учебнике расплывались, Яся хныкала в кроватке – всё это вставало в памяти так отчетливо, что она не сразу могла очнуться, когда в прихожей раздавался топот Витиных ботинок. В такие вечера ей редко удавалось сохранять внешнее спокойствие, улыбаться ему, накрывая на стол, и порхать, как стрекоза, – одним словом, делать то, что он привык воспринимать как должное, не задумываясь, каких трудов ей это стоит.
