Чашки оказались по-тасманийски большими, и это дало мне надежду, что он задержится чуть дольше тех десяти минут, какие обычно тратят на вежливую беседу за кофе с малознакомым человеком. Пока он явно не спешил: надорвал лежавший на блюдце пакетик, высыпал сахар в плотную белую пену и замер в задумчивости, словно не зная, что делать дальше. Опустив глаза, я разглядывала его отражение в полированной гранитной столешнице, черной, как полынья. Здесь принято было смотреть в лицо только во время разговора, а я всё никак не могла собраться с духом.
У меня больше не будет возможности произнести эту фразу.
– Люк, я хочу вам кое-что сказать.
Слова были давно подобраны, выучены наизусть и лились теперь, как песня на непонятном языке: так я когда-то подпевала пластинкам, старательно копируя английский выговор. Сейчас я слышала только свои интонации – доверительные, мягкие, уместные в каком-то другом разговоре, где Люку не пришлось бы недоуменно хмуриться и тереть висок. Прежде я не замечала у него этого жеста.
– Вы что же, считаете, что Мишель могла в этом участвовать? Вы шутите?
– Нет, конечно, я не это имела в виду. Но, возможно, она поддерживает отношения с людьми, которые могли бы…
– Это просто невероятно, – пробормотал он, ни к кому не обращаясь.
Меня охватила острая жалость к нему – такому поникшему, растерянному, обреченному (по моей милости!) на тягостные часы за пультом, когда хочется скорей попасть домой, поговорить с дочерью, вместо того чтобы сидеть тут, выдувая положенные ноты.
– А эти фотографии, они все еще у нее?
– Я не уверена. Мишель говорит, что уничтожила их.
От волнения мой голос стал садиться, но я не решалась поднести чашку к губам: казалось, будто это сразу придаст нашему разговору какой-то несерьезный тон.
– Вы сказали, что она увидела вас на улице с вашим устройством… А для чего вы его использовали?
«Я делала карту», – вкрадчиво подсказал кто-то в моей голове. Ну же. Зачем ему сейчас лишние тревоги? Пусть он останется в неведении – до тех пор, пока оно не вскроется само, не обнаружит себя просевшей мостовой, трещиной в стене, окнами, которые вдруг начнут заедать. Я не хочу быть тем, кто приносит только дурные вести.
Но я не могу врать, глядя ему в глаза.
– Я делаю мониторинг оползня в вашем районе.
– Оползня? – переспросил он с удивлением. – На какой улице?
Казалось, он не верит мне: губы тронула снисходительная усмешка, с какой обычно слушают дураков и политиков.
– И вы специально приехали ради этого из России?
– Нет. Моей первой темой были соленые болота.
– А что с ними?
– Они исчезают из-за повышения уровня воды.
– Хорошая тема, – заметил Люк. – Полезная.
Он просунул мизинец под стекло очков и крепко потер зажмуренный глаз.
– Полагаю, на природе гораздо легче проводить эти – как они у вас называются, полевые работы? В городе все-таки обитают не только растения или птицы. Тут нужно быть особенно осторожной, чтобы не нанести никому вреда.
– Что вы имеете в виду?
Люк вздохнул. Он был похож сейчас на врача, который не решается сообщить пациенту его отвратительного диагноза.
– Ну вот, к примеру, вам кажется, что в каком-то районе есть опасность оползня…
– Мне не кажется. Она в самом деле есть.
– Допустим, ваши приборы что-то такое показывают… Вы, кстати, были на вершине горы Веллингтон? Оттуда открываются замечательные виды на город. Так вот когда едешь туда по серпантину, то попадаются склоны, затянутые сеткой, чтобы камни не осыпались.
– Да, я знаю.
– Это действительно опасное место, поэтому никто и не думает там селиться. Но здесь, внизу, люди живут уже сто лет. Если бы что-то было не так, власти были бы в курсе, верно ведь? Поймите меня правильно: ваше, эм-м-м, исследование может создать жителям лишние проблемы…
– Какие проблемы?
– Кто-то может поверить, что склон и правда нестабильный. Все дома в округе тут же упадут в цене. Вы представляете, скольких людей это затронет?
Так вот оно что.
– Вы считаете, что это важнее безопасности?
– Я считаю, что нам нужно быть ответственными за то, что мы говорим и делаем.
В его голосе не было осуждения; в глазах, наверное, тоже – я смотрела не на него, а в черный провал полыньи между нами. Холод, которым из нее веяло, казался настоящим: вымолви слово – и оно застынет морозным облачком у губ. Но я молчала. Я не могла сказать того, что ждал от меня Люк.
Этот Новый год был самым ужасным в ее жизни.
Раньше, конечно, случалось всякое: унизительное безденежье, когда нечего было поставить на стол, кроме нищенского салата из морской капусты; грусть оттого, что Яся ушла – впервые – встречать Новый год с кем-то другим. А совсем маленькой, еще в бараке, она заболела под самые праздники, и Зоя просидела у ее постели всю ночь, как сидела сейчас над Леной, разметавшейся по влажной от пота казенной простыне. Ей снова было страшно и чудилось, что стены сжимаются, не давая воздуха. Но теперь всё было еще хуже, потому что чернота давила не только извне. В душе у Зои растекалось едкое, будто кислота, чувство вины, и никто в целом свете не смог бы избавить ее от этого чувства.
