— Нет! — подал голос Этьен де Век, воспитатель юного Карла, представитель второго сословия. — Последняя воля короля Людовика не оставляла двусмысленностей на этот счет. Опекунство над юным королем было доверено супружеской чете де Боже, а Анна Французская назначалась регентом королевства.
— Об этом слышали все, кто стоял близ ложа умирающего монарха, — неожиданно прибавил Жан де Бурбон, — и отрицать это может лишь тот, кто не хотел этого слышать.
В зале поднялся гомон. Молчало лишь третье сословие. Председатель поднял руку, прося тишины, и выразительно посмотрел в сторону духовенства.
— Последняя воля умирающего короля, — поднялся с места епископ Тура, — была внесена в документ, который больной не успел подписать, ибо впал в забытье. Подлинность сей бумаги могут подтвердить, положа руку на Библию, все присутствовавшие при этом служители Господа и Церкви нашей.
Герцог Орлеанский снова вскочил, уцепившись за «нужное» слово:
— Как можно доверять словам человека, который, будучи больным, в бреду мог наговорить нелепостей? Нельзя верить тому, что исторгнуто было из уст короля во время приступа лихорадки. Он мог с таким же успехом назначить регентом камеристку королевы либо кормилицу юного Карла.
Председатель повернул голову в сторону врачей. Один из них, Клод де Молен, поднялся и авторитетно заявил:
— Сию вымышленность решительно отвергаю и удостоверяю, положа руку на Евангелие, — он и в самом деле так сделал, — что почивший король Людовик Одиннадцатый до последней минуты своей жизни находился в здравом уме и твердой памяти. Будучи далее в забытьи, он не произнес ни слова больше того, что уже сказал.
Следом за ним выступил другой врач, Жак Куатье:
— Со своей стороны утверждаю то же и готов поклясться в том перед образом Господа нашего Иисуса Христа и матери Его Девы Марии.
Что он и добросовестно исполнил не сходя с места и увидев, как монах протягивает ему икону и крест. Жаль, этой сцены не видела Катрин дю Бушаж. Она от всей души порадовалась бы своей ловкости и, в восхищении от проникновенного выступления мэтра Куатье, не замедлила бы вернуть ему вторую половину долга.
После этого были выслушаны депутаты от городских гильдий Парижа, Орлеана, Тура и других городов. Третье сословие, ориентируясь на парижских коллег, «подготовленных» главой цеха булочников, дружно признало регентство Анны де Боже законным, ибо такова была воля короля, и выразило недоумение в связи с тем, что находятся люди, возражающие опеке над юным королем его старшей сестры.
Затем, после новых дебатов в этом вопросе, разгоревшихся, как нетрудно догадаться, меж представителями дворянской верхушки обеих партий, Штаты перешли к рассмотрению и обсуждению других проблем. Одна из них — возврат первого сословия к «Прагматической санкции», которая запрещала вмешательство Рима при назначении епископов и аббатов на их должности. Людовик XI, не желая ссориться с Римом и идти на поводу у духовенства, отменил «санкции» к большому удовольствию папы Сикста IV, увидевшего в этом источник пополнения своей казны. Однако первое сословие немедленно выразило недовольство политикой Людовика, который для разрешения этого спора посоветовал святым отцам уладить этот вопрос с понтификом. Духовенство примолкло, понимая, что бодаться со Святым престолом выйдет лишь в ущерб себе. Когда по этому делу решили выслушать мнение депутатов с привлечением сюда высокопоставленных особ, Анна без промедлений высказалась в пользу служителей Церкви, сознавая при этом, конечно же, что это не понравится Риму. Но до Италии было далеко, а голос в свою защиту ей был нужнее всего здесь и сейчас. И чей голос — первого сословия! Этого она страшилась больше всего. В ее пользу сыграло также и то, что герцог Орлеанский в ответ на заданный ему вопрос заколебался было, забыв о своей всегдашней привычке обещать все что угодно, но не выполнять. К нему сейчас же склонились, зашептали на ухо, советуя не мешкать. И он тоже, опомнившись, ответил согласием… но опоздал. Мнение святых отцов уже успело сложиться: они тонко уловили колебание герцога, в чем, разумеется, не узрели для себя выгоды.
Следующим на повестке дня (после перерыва) стоял вопрос о том, чтобы отныне король запретил иностранцам занимать командные должности в армии, которая не раз уже выказывала в этом неудовольствие, что в конечном итоге нередко приводило к поражению в битве.
