Все принцы, включая сюда и потомков сицилийских королей из рода Валуа, после роспуска Штатов выглядели удрученными. Никто не ожидал такого поворота. Рассчитывая на то, что регентом объявят первого принца крови, они уже готовы были принять на себя обязанности правителей тех или иных земель, которыми, несомненно, одарил бы их регент. Еще бы, ведь ему нужны будут сторонники. А новые территории — это увеличение богатства, необходимого для развлечений: охоты, балов, турниров; для того, чтобы изысканнее одеваться и хвастать перед друзьями новыми победами над женщинами. И вдруг все разом рухнуло по вине этого короля-изверга, вздумавшего перед тем как на гроб ляжет крышка, пожелать, чтобы регентом стала его дочь! И пришло же ему в голову при этом позвать к себе этакую уйму людей! Докажи теперь, что этот кровопивец ничего не говорил!
И принцы призадумались: как им теперь подольститься к регентше или к ее супругу? Одновременно сторонники той и другой партии стали припоминать, не случалось ли нм когда-либо обидеть дочь короля своим небрежением или каким-то неблаговидным поступком, быть может, словом. Многие из тех, кто примкнул в свое время к партии герцога Орлеанского, увидев, что ветер подул в другую сторону, стали один за другим возвращаться на прежние позиции, ближе к аппарату власти. И то, что грелось в лучах этой власти, иными словами, находилось в фаворе, — тоже было немедленно замечено и принято к сведению. С Катрин дю Бушаж отныне при встрече спешили не только поздороваться, но и раскланяться или завести беседу; разумеется, не обошлось без поклонников, на которых Рибейрак поглядывал с ухмылкой, прекрасно понимая, что Катрин знает цену таким волокитам. Не обошли вниманием и его самого: ему беспричинно улыбались, заводили с ним разговор о чем угодно, восхищаясь, к примеру, бантами на рукавах его камзола или синим плащом с вышитыми на нем рисунками его герба. И как было не увидеть благорасположение дофина к молодому придворному, сыну Гийома де Вержи, камергера и советника покойного короля!
Рибейрак сказал ему как-то, когда они вдвоем прогуливались по коридорам замка:
— Ты только погляди на этих куриц, Этьен, — кивнул он сначала в сторону проходивших мимо дам, затем — тех, что стояли в группах придворных. — Едва ли не каждая бросает на тебя взгляд, которым можно поджечь Рим на потеху Нерону. Будь у тебя побольше наглости и самодовольства, ты смог бы десятками укладывать этих прелестниц на ложе любви. Если хочешь, я расскажу тебе о каждой из них, и ты сможешь выбрать сообразно своему вкусу.
— Филипп, поверь, даже лежа в постели с какой-либо из этих дам…
— Можно и с двумя, — не преминул заметить Рибейрак.
— … я не перестану думать о той, в которую влюблен.
— Вот так-так! Раздевать и целовать одну, думая при этом о другой! Клянусь копытом дьявола, мне никогда не приходило это в голову.
— Это потому, что ты не влюблен.
— И слава богу! Это позволяет мне, во всяком случае, сохранять здравость рассудка. Но и ты обретешь ее, друг мой, едва сестра юного короля пригласит тебя в свою спальню.
— Вот так умозаключение, Рибейрак! С чего ты это взял?
— Да ведь известно, что ложе, где оба партнера дают волю фантазии, убивает любовь. Много ты видел любви у семейных дуэтов? Ее нет; она умерла, как только мужчина снял штаны, а женщина задрала подол. Нет, мой друг, если хочешь любить, делай это на расстоянии, тогда любовь твоя будет гореть вечно, как пламя под котлами с грешниками.
— Филипп, ты становишься философом.
— Никогда не считал это недостатком.
Вскоре переехали в Амбуаз. Двор заметно разросся, повеселел. Приободрилась и Анна, до этого сознававшая свое весьма ненадежное положение. Утверждение Штатами супругов в качестве регентов придало ей уверенности; она почувствовала себя в безопасности, связанной с легитимностью ее власти. Нынешний статус вселил в нее гордость, ответственность за возложенную на нее миссию, и она с теплотой думала об отце. Она оправдает его надежды! Она будет поступать так, как он ее учил! Однако она не станет допускать жестокостей, которые порою позволял себе Людовик. Справедливость, умеренность и милосердие будут превалировать в ее мыслях и поступках. Она должна руководить, сообразуя государственные интересы с проявлением человеколюбия, и не вызывать к себе ненависти. Ее покойный отец не особенно задумывался над сантиментами, стремясь любыми методами достичь намеченной цели и порою прибегая для этого к средствам, которые характеризовали его скорее как деспота, нежели как монарха, коему присущи правдивость и гуманность. Еще бы, достаточно вспомнить о клетках, находящихся в подвалах замков, где томились узники, зачастую сами не знавшие, за что они гуда попали. Боже, как это бесчеловечно! Надо обязательно разобраться в каждом конкретном случае, а сами клетки… быть может, их уничтожить?
Так думала Анна, терпеливо ожидая, когда ей уложат волосы и на шее заблестит колье с бриллиантами и изумрудами.
В покои вошла камеристка, Маргарита де Брезе.
