— Задолго до кончины он отстранил меня от политической деятельности: не звал на Советы, не спрашивал моего мнения, не вел бесед. Мы выезжали вместе только на охоту; нередко играли в шахматы, и каждый раз он выигрывал у меня, злорадно хихикая при этом. Я чувствовал свою незначительность, ненужность. Что мне оставалось в этих условиях, как не пуститься в разгул с женщинами, которых не надо было долго уговаривать? Этого и добивался король. Хитрый лис, он знал, что делал: искал весомую причину для отстранения меня от власти. Поиски увенчались успехом, когда он заявил, что я дошел до крайней степени распутства, а мои оргии сродни шабашам ведьм у трона козлоногого врага рода человеческого. Услышав об этом из уст турского архиепископа, святые отцы замахали на меня руками и единодушно исторгли вопль возмущения.
— Словом, вы проиграли?
— О, все было подстроено. Дочь короля — ловкая бестия, та еще интриганка: она знала, кого и как настроить или купить. И она еще вздумала влюбиться!
— Вам-то что за дело? Чем это вам грозило?
— Вы еще не знаете, в кого она влюбилась.
— В кого же это? В собственного мужа?
— В меня, черт подери!
— Недурно, клянусь шлемом Ганнибала! — рассмеялся Франциск. — На вашем месте, кузен, я бы ответил на такую любовь, сулящую, как мне видится, известные выгоды.
— Вместо этого я объявляю ей войну, ибо она отняла у меня власть, которая куда заманчивее, нежели ее любовь. Этого у меня и без того в избытке: почти каждая женщина, сбрасывая одежды, клянется мне в любви.
— Ну а вы?
— Я делаю то же; это разжигает в них аппетит.
— Сброшенных одежд, надо полагать, наберется не один сундук?
— Их столько, что они не поместились бы на палубе любого корабля.
— Не откроете ли вы, кузен, какой-либо из этих сундуков? С удовольствием послушаю рассказы о ваших победах над женщинами, ибо сам большой охотник до такого рода забав. В свою очередь и я готов поделиться своими любовными похождениями.
— Охотно, кузен, это немного утихомирит мое душевное волнение. Итак, я начинаю.
И оба герцога, один бесстыднее другого, едва встретившись, стали хвастать своими победами. После довольно продолжительного обмена рассказами — причем не без натурализма — о битвах на Венериных полях, Людовику припомнилось вдруг начало беседы:
— Несчастный беглец, о котором вы говорили, кузен, — кто он? Можете не отвечать, если не считаете нужным посвящать меня в свои тайны. Однако я не могу себе вообразить, что кто-либо ущемлен в своих правах больше, чем я.
— Тот, о ком пойдет речь, претендует больше чем на регентство — на трон! Он не француз; престол франкских королей так же далек от него, как от нас с вами кресло понтифика. Он англичанин, граф Ричмонд, его зовут Генрих Тюдор. Это последний оставшийся в живых Ланкастер, а потому, как вы, вероятно, догадываетесь, он является врагом короля Ричарда Третьего, последнего из Йорков. Собственно, у него ничтожно мало прав на корону, к тому же он беден, но он единственный, кому может достаться трон в случае смерти Ричарда, а она, смею предположить, не за горами.
— Какова же родословная этого человека?
— О, она весьма любопытна. Дед этого графа, могущественный вельможа, был женат на вдове Генриха Пятого, а отец, Эдмунд Тюдор, умер незадолго до рождения сына. По матери мальчик был потомком герцога Ланкастера, сына Эдуарда Третьего. В семидесятом году Ланкастеры подняли восстание против Эдуарда Четвертого, из Йорков, и тот бежал во Фландрию к своему союзнику Карлу Бургундскому. Но очень скоро король собрал войско и двинулся на Лондон, разбил Ланкастеров и вновь сел на трон. Генрих Тюдор и его дядя, спасаясь от преследований, нашли убежище в Бретани. Буря тому виной, ведь они рассчитывали оказаться в Нормандии. Генриху было тогда пятнадцать лет. Так он стал моим пленником, хотя условия его содержания вполне приличные и он пользуется относительной свободой.
После смерти Эдуарда Четвертого Ланкастеры подняли восстание против нового короля, Ричарда. Герцог Бекингем известил Генриха, чтобы тот шел ему на помощь. Молодой Тюдор тем временем публично дал клятву, что возьмет в жены дочь покойного короля — таким было непременное условие для восшествия его на престол. Я дал ему войско и отправил в Англию. Но Ричард арестовал Бекингема и отрубил ему голову; остальные разбежались кто куда. Едва пристав к берегу, охотник до трона узнал об этом и сей же миг отплыл обратно; вовремя, надо сказать: сюда уже скакал сам Ричард с войском. Это случилось в ноябре прошлого года. Теперь Тюдор снова у меня, живет в Ренне и набирает силу. Ричард в это время зверствует, цепляясь за власть, чувствуя, как шаток под ним трон: казнит одного за другим всех, кто так или иначе вызывает подозрение своей принадлежностью к дому Ланкастеров, или Алой розы. Добился он этим только того, что число приверженцев Тюдора неуклонно растет, они бегут из Англии в Ренн, где ни один топор не покусится на их прекрасную шею.
