При этой мысли буря протеста закипела в ее душе, ибо она не могла не признаться самой себе в том, что всегда хотела любить мужчину, любить страстно, отчаянно, даря ему свои ласки, поцелуи, всю себя! Она мечтала быть желанной, обожаемой, едва ли не каждую ночь видела себя в объятиях возлюбленного, слышала его нежные слова о любви и отвечала ему тем же… А двор считал ее холодной и расчетливой, грубой и самодовольной, этакой гипсовой статуей, мановением руки и с каменным лицом отдающей приказы. Одной Катрин поверяла Анна свои сердечные тайны, с ней одной делилась самым сокровенным, ей одной улыбалась. Так уж сложилось. В ней всегда видели всего лишь дочь короля, а у таких особ, по мнению многих, нет сердца. К тому же строгий отец приказывал следить за всеми, кто заводил с дочерью беседы. Ему докладывали, и он, боясь заговора, в который по неосторожности могли вовлечь «его милую дочурку», давал указания на первый раз корректно предупреждать не в меру говорливых. За непослушание в лучшем случае грозила опала. Такую же настороженность проявлял чересчур недоверчивый король ко всем, кто окружал сына Карла…
Анна тряхнула головой. Нельзя молчать, надо что-то говорить. К тому же ей задали вопрос. Она вытянула руку вправо:
— Это монастырь Христовых невест, а ближе к нам фонтан дю Понсо, детище прапрадеда Карла Мудрого, а там, дальше, близ, городской стены — Двор чудес, такой же, как у Нельской башни. Словом, жилище сброда: нищих, калек. Прево со всей городской стражей не в силах бороться с этим злом.
— Я слышал об этих людях, — отозвался Ласуа. — Ночью они — хозяева Парижа.
Проехав немного дальше — напротив церкви Сен-Совер, — Анна повернула голову влево:
— Перед нами часовня Святой Троицы, рядом госпиталь, а ниже фонтан, который называют Королевским. Говорят, Бланка Кастильская приказала устроить его на том месте, где, по преданию, святой Петр ударил посохом и из земли забил источник.
Затем они проехали мимо монастыря Сен-Маглуар и, миновав кладбище Невинных, повернули на улицу Ферронри. Парижане останавливались и с удивлением глазели на них. Говорили друг другу:
— Гляди-ка, сама регентша, сестра нашего короля; я видел ее у ратуши, когда король возвращался из Реймса.
— Не диво ли — правительница, и с нею всего двое конных? — был ответ.
— Причуды господ. Сам черт не разберет их.
— А подумать — она в своем городе, кого ей бояться?
— Может напасть орлеанский герцог, ее недруг.
— Знать, они помирились, родня все же.
…Проехав вниз по всегда оживленной улице Сент-Оноре, всадники повернули на Бурбонскую улицу и, обогнув справа особняк Алансонов, оказались прямо напротив королевского дворца.
Миновав парадную лестницу Лувра, они разошлись, одарив друг друга на прощанье дружескими улыбками. Этьен отправился к королю, дабы представить ему своего учителя. Он еще раньше предполагал, что ничего конкретного эта прогулка не сулит, и все же был доволен их беседой, в сущности, первой и откровенной. Анна, напротив, чувствовала себя раздосадованной, в какой-то степени даже виноватой. Любовь еще не зародилась в ее сердце, она знала это, и все же ей не понравилось, как они расстались. Она могла бы дать своему спутнику какую-то надежду томным взглядом, легким пожатием руки, многообещающей фразой, могла бы при расставании долго глядеть ему в глаза… Но она не сделала ничего. Развернулась и ушла, в глубине души руководимая опасением внезапной вспышки. Она решила, что не способна к чувству, а потому ее влюбленность окажется мнимой, этакой однодневной, что повлечет за собой неловкость перед Этьеном и стыд, который вынудит ее избегать встречи с ним. Права ли она, нет ли? Кто даст ответ? Она сама? Или время? Но придет ли оно?..
Войдя в свои покои, плотно сжав губы и поникнув головой, Анна упала в кресло. Угрюмо глядя перед собой, она ругала себя за холодность и с досады кусала губы.
Генриху Тюдору, жившему в Ренне под бдительным оком герцога Франциска, давно уже докладывали о том, что король Ричард требует у бретонского правителя выдачи мятежного графа Ричмонда. Зная жестокий нрав английского короля, Генрих понимал, что тому нужна его голова и он пойдет на все, дабы заполучить ее, даже предпримет поход на Бретань. В этих условиях Тюдор чувствовал себя пассажиром судна, наскочившего на риф и вот-вот готового пойти ко дну. Беспокоило его и то обстоятельство, что. Франциск тратит на него огромные суммы, ибо двор потомка Ланкастеров насчитывал не менее полутысячи человек. Разумеется, герцог держал пленника как соратника в борьбе с Францией, ибо правление Ричарда, согласно предсказаниям астрологов, закончится в самое короткое время, причем столь же печально, сколь и началось. Но ведь Франциск Валуа в качестве союзника может выбрать и Йорка, пожертвовав для этого головой пленника. В обоих случаях Генрих проигрывал.
