Дмитрий не стал рассказывать ей про свой страшный сон. Но слово «карма» надолго задержалось в его памяти. Он не верил в перерождение душ, но был знаком с индуизмом из краткого курса истории мировых религий. До настоящего времени все это представлялось ему не более, чем восточной фантазией.
Потом они обнялись и долго наслаждались друг другом.
В середине следующей ночи Дмитрий проснулся. На этот раз он стал думать о словах Любы о жизненной рутине. Ему начало казаться, что это она говорила и о нем. Ему стало тревожно, что настанет день и он сам превратится в элемент рутины в Любиной жизни. Он поцеловал Любу, и она проснулась.
– Почему ты не спишь? – спросила она.
– Четверостишия так и крутятся в голове.
– Ты что, пишешь стихи?
– Да, – Дмитрий открыл свою тайну, в которую никогда еще никого не посвящал. Он действительно уже несколько лет подряд подчас испытывал желание писать стихи. Иногда, особенно по весне, четверостишия буквально одолевали его. Дмитрий в тщетных потугах даже исписал несколько листов бумаги, но когда возвращался к написанному, то неизменно осознавал всю незначительность своего творчества. Перечеркивал все и отправлял в корзину. Сейчас же к нему неожиданно пришла уверенность, что все наконец получится. К тому же ему хотелось объяснить Любе, что он не относится к числу заурядных людишек, в рутине коротающих свои дни, и потому он добавил:
– Да, даже на английском могу написать.
– Ах ты, мой Набоков, – сонно сказала Люба и, положив ему голову на плечо, заснула.
На следующий день, когда они лежали на пляже и смотрели вдаль на линию горизонта, Люба сказала:
– Давай зайдем сегодня вечером к Феде.
– Кто это – Федя? – спросил Дмитрий.
– Один мой друг, он, кстати, помог нам устроиться здесь.
– Откуда ты его знаешь?
– Это допрос? – спросила Люба лениво, но, посмотрев на сдвинутые брови своего кавалера, ответила:
– Так, учились в одном месте как-то.
– Где же вы учились?
– На филфаке МГУ, куда меня пристроили родители года четыре назад.
– Так ты учишься все-таки?
– Я оттуда сбежала через три года. Занудство ужасное было. Пойдем лучше окунемся в море и поедем.
Они приехали к Феде около семи часов вечера. Дверь им открыл сам хозяин. Это был долговязый детина, впалые щеки которого хранили на себе щетину трехдневной давности. Одет Федор был в шорты, здорово смахивавшие на семейные трусы, и давно не стиранную майку.
– А! – фамильярно заорал он на весь подъезд, растопыривая руки. – Наконец-то! А я-то думаю, куда она запропастилась. Теперь я вижу. – Тут он, посмотрев на Дмитрия, дружелюбно протянул ему руку. – Проказница! Шалунья! – Федя весело погрозил Любе пальцем, и они обнялись как старые знакомые.
– А я уж, признаться, подумал, что ты опять со своим югославом на Адриатику подалась, – сказал Федор. – Летний сезон, все, знаете ли, такое! Парус, яхта, острова, поросшие соснами, домашнее вино и так далее, и тому подобное.
– Какой югослав, Федя? Когда это было? – ответила Люба. Дмитрий с досадой заметил, что в ее голосе не было и тени смущения.
«Да, был некий югослав, – как бы говорила она. – Может быть, есть и сейчас, и ждет меня на Адриатике. Так что ж с того?»
– Ну, ладно, ладно. Я не сержусь.
– У тебя и не может быть причин сердиться, – двусмысленно ответила Люба.
Они тем временем вошли в малогабаритную двухкомнатную квартиру и сразу же проследовали на кухню. А куда же еще? В советское время принято было всем сидеть по маленьким кухням. Там не только готовили еду, ели и пили, но принимали гостей, спорили, и, так сказать, культурно общались. Квартира Феди не являлась исключением. В маленькую кухню до прихода наших друзей уже втиснулось человека четыре. Девушка Вера, некие Витька и Петька, а также сам Федор. Люди все подобрались молодые, лет по двадцать – двадцать пять. На маленьком столе стояло несколько початых бутылок пива и бутылка портвейна «Три семерки». Было накурено так, что топор можно было вешать. Собравшимся было весело. Беседовали о политике.
– Ты, смотри, как на Западе… – говорил Петька, который позавчера вернулся из своей первой двухдневной командировки в Австрию. Глаза его были полны благоговейного восторга от тамошней жизни.
– Где на Западе?
– В Вене, например… – говорил Петька гордо. Он явственно чувствовал свое очевидное превосходство над окружающими, которым, как и подавляющему большинству его сограждан, крайне редко удавалось пересечь границы своего большого государства. В то время выезд за пределы нашей отчизны, особенно в капстрану, был, можно сказать, актом трансцендентальным. Ездили лишь особо доверенные граждане и видели там нечто такое, что другим увидеть не удавалось никогда, а именно: западную жизнь, тот уровень материального потребления и свободы перемещения, который советским людям, за редким исключением, мог разве что привидеться во сне.
– А как на Западе? – спрашивал Витька.
