У меня сложилось впечатление, что в результате мы свернули не совсем туда; у нас, увы, не было никого, знакомого с этими местами. Деревни с этой стороны реки были, как правило, вымершими, а две из них еще и сожженными. Я предположил, что это сделали римляне, но Адхер-Саккан возразил, что подобное больше свойственно крупным нумидийским отрядам, пришедшим пограбить. Людей они уводили, а селения, очистив от ценностей и продовольствия, поджигали.
Мы пересекли пару ручьев поменьше – все было как с другой стороны реки. Оставалось, по подсчетам Адхер-Саккана, не более трех дней пути, когда ночью полил довольно-таки сильный дождь. К счастью, дорога не сильно размокла, но наша скорость передвижения резко упала.
Через пару часов мы, наконец, увидели вторую ленту зарослей наподобие первой.
– Мелианат, – кивнул Адхер-Саккан.
Проход мы искали довольно долго, но все-таки нашли. Был он намного более запущен, чем уже пройденный через Баградат, и его начали чистить, а к нашей «брикат», колеса которой завязли в грязи, привязывать бревна. Я хотел помочь, но мне возразили, что я раненый, так пусть пока полежу и наберусь сил.
Неожиданно прискакал один из «каазаким».
– Вооруженные всадники со стороны заката! – выпалил он. – В четверти парсы.
А вот это было уже серьезно.
Я спросил:
– А кто? Наши? Нумидийцы?
– Ни те ни другие. Но, подозреваю, союзники римлян.
– И сколько же их?
– Около восьми десятков.
Да, а нас двадцать с небольшим. Прямо как у Высоцкого: «Их восемь, нас двое».
– Конные еще смогут уйти на ту сторону, а «брикат» придется оставить, – уныло констатировал Адхер-Саккан.
– Слушай мою команду! – произнес я. – Берете нашу гостью – и на ту сторону. Адхер-Саккан, ты остаешься со мной. Как только я скажу, возьмешь «винытат»…
Он посмотрел на меня непонимающе, и я показал на винтовку.
– И на ту сторону. Главное – сообщить в Карт-Хадашт. И доставить нашу гостью в целости и сохранности.
– А ты?
– Живы будем – не помрем. А если помрем, то и ладно. Но девушку непременно доставить живой и здоровой!
Мои спутники попытались что-то возразить, но я так на них посмотрел, что они заткнулись и больше мне не возражали. И конные отправились на ту сторону, посадив Пенелопе на моего Абрека. Я залюбовался: девушка очень хорошо сидела верхом, хоть седло она впервые увидела сегодня утром.
Я расчехлил свою снайперку и выругался. Почти весь боеприпас я забыл в Ыпоне, оставался лишь магазин с последними шестью патронами. Вот я дурак, столько было времени перед уходом проверить наличие всего необходимого, а я, осел вислопузый, все прошляпил.
Шесть выстрелов – и шесть врагов катятся кубарем по земле. Я выбирал тех, кто показался мне поважнее.
Потом бросил ружье и футляр Адхер-Саккану и коротко отдал приказ:
– Пошел!
У меня оставались подаренная мне в Ыпоне короткая испанская сабля и арбалет еще первой конструкции – именно такой я подготовил, решив, что в случае чего негоже оставлять врагам нечто более совершенное.
С двадцати шагов я ссадил с коня еще одного, а восьмому раскроил череп саблей. Подобные в наше время именовались фалькатами, но название это придумал кто-то в девятнадцатом веке, а римляне именовали их machaera hispanica – испанский меч. И, как и было описано у Цезаря, сабля прошла сквозь вражеский шлем, как консервный нож сквозь крышку жестяной банки.
Но этим моя битва закончилась, не успев начаться. Я думал, что меня сразу же прирежут, но меня попросту начали избивать, пока не подбежал некто в шлеме с золотой полосой и не прокричал что-то на совершенно незнакомом мне языке.
Потом, посмотрев на меня, он сказал на неплохой латыни, но со странным акцентом:
– Ты кто? Ты не пун.
– Я рус.
– Тот самый рус, про которого ходят легенды? – опешил он. – Так почему ты остался, а остальные ушли?
– Я им приказал. Я ранен и не мог ехать верхом.
– А где палка, из которой ты убил наших?
– Вы ее не получите.
Тот замахнулся, а я лишь усмехнулся, выплевывая кровь изо рта (зубы, как мне показалось, были на месте, пострадали губы с внутренней их стороны):
– Ищите, сколько хотите. Ее здесь больше нет.
Они, посовещавшись, забрали саблю и арбалет, связали мне руки и, как тюк, положили меня на круп одной из своих лошадей, после чего поскакали на северо-запад. Боль и в избитом теле, и в ранах (та, что на бедре, открылась и кровоточила) была неимоверной, но я мужественно держался, пока не потерял сознание.
Очнулся я, лежа на земляном полу какой-то хижины. Руки у меня все еще были связаны, но рану кто-то перевязал относительно чистой тряпкой, что меня несказанно удивило. Двое немалого размера людей в кожаных штанах, один с голым торсом (что также было необычно, все-таки было прохладно), другой в легкой рубахе, играли в кости в углу. Услышав, что я двигаюсь, один из них сказал что-то на своем языке и вышел. А через минуту пришел не тот, кто меня допрашивал, а человек чуть постарше, в котором можно было безошибочно признать человека, облеченного властью.
Этот спросил на латыни, причем акцент присутствовал, но был намного менее ярко выраженным, чем у первого:
